Адвокатка Бабы-яги - Евгения Викторовна Некрасова Страница 3

Всё плыло спокойно и хорошо. Мама звонила ещё реже и говорила, что я бесполезная, как панда, но панды хотя бы милые. Но я не считала себя бесполезной. Я жила как хотела и тем самым приносила пользу себе. А ещё я официально занималась магией в настоящей поликлинике и помогала этой магией людям. На электрофорез начала ходить Подросток. Их лечилось несколько, но эта была особенная. Она жила в деревянном доме на берегу за сопками. Вроде бы вместе с матерью или бабушкой. Лечила дыры-провалины на щеках и лбу после, кажется, тяжело перенесённой оспы. Такие глубокие, как упрёки, овальные и круглые ёмкости на лице. Подросток замазывала их грунтовкой, но они всё равно торчали своей провальностью. Подросток ходила через сопки в поликлинику раз в неделю после школы. В маске-макияже. Не пошлом, умелом. Каждый раз я просила её смыть краску перед процедурой, Подросток доставала упаковку влажных салфеток и счищала свое второе, взрослое лицо. Она появлялась в джинсах, кроссовках, короткой куртке, выдающей себя за кожаную косуху. С длинными русыми волосами с синими прядями, с соплями всё время, потому что без шапки. С чёрной твёрдой сумкой, тоже под кожу. Кроссовки её были всегда странно белые и чистые. Будто она надевала их переобувкой только уже в поликлинике.

Ещё во время первого ритуала она спросила меня, чего я такая печальная, плохо ли муж меня ебёт или ещё чего. Я удивилась сама себе, что не удивилась её манере. Ответила, что муж ебёт ок, а печаль моя светлая, совместимая со счастливой жизнью. Девочка сказала, что я обязана улыбаться ей, потому что я оказываю сервис. И вообще должна по жизни смеяться и улыбаться, потому что иначе демоны настигнут меня. По-настоящему они боятся только смеха, объяснила она. Каждый раз, когда она приходила, её блестящий рот выдавал один-два-три матерных, взрослых, старомодных, подбетоннозаборных анекдота про секс, или запор, или какую-то другую телесность. Некоторые анекдоты казались мне интересными, но я не собирательница, не антрополог. Мне хотелось найти у Подростка кнопку и сделать её потише. Я зашикивала её, уговаривала не шутить, или шутить потише, произносимые ей тексты слышали другие пациенты, пару раз совсем дети. Некоторые взрослые и невзрослые похихикивали во время ритуалов из своих кабинок, слыша несвежие эти истории. Я нет. Я уставала. Спрашивала, где она такого понахваталась. Она отвечала, что читала в анекдотных сборниках. Я вспомнила, что находила такие на даче у родителей, брошюрки с цветными обложками, на которых чаще всего были изображены женщины с очень большими молочными железами и в коротких юбках, тёщи, зятья, политики, внутри книжек нестройным чёрно-белым отрядом наползали простые анекдоты, а на последних страницах выстраивались, ждали своего времени кроссворды со сложными вопросами. Я догадывалась, что эти брошюрки работали отвлечением от жути девяностых и нулевых, где читателей хотели рассмешить и расслабить низменно, а в финале напомнить, что у них высшее образование. Меня ископаемые истории огорчали и пугали, особенно тот формат, в котором они мне транслировались.

Теперь я нервничала, боялась наступления сред, когда приходила Подросток, больно моргала при рассматривании её файла, надеялась, что пациентов будет меньше во время её лечения, старалась как можно быстрее подключать её к аппарату и отключать, чтобы меньше слышать её. Через раз она интересовалась своим хрипловатым голосом: чо, не смешно? Хирургиня предлагала поговорить с ней. Я благодарила, но отказывалась. Мы недавно ходили в кафе, хирургиня предложила мне встречаться, и я тоже отказалась, хоть она мне нравилась гораздо больше, чем бывший муж, но я не хотела с кем-то делить своё время и объяснять, почему я не улыбаюсь.

Жестокие, бесстыжие анекдоты, в которых люди вели себя как мясо с мясом, снились мне по ночам. Звенели в уши, когда я бегала вдоль холодной воды. Описываемое в них насилие, глупые ситуации, где обязательно кого-то страшно унижали. Когда кто-то где-то смеялся, взрослый или даже ребёнок, мне чудилось, что он или она смеётся оттого, что услышал анекдот девочки с дырявым лицом. В один момент я решила перестать это всё переживать. Подросток ничего ещё не успела сказать, просто чиркнула невестиными кроссовками по выдохшемуся линолеуму на входе. Я объявила ей, что не хочу больше предоставлять ей сервис, из-за её антиобщественного поведения, к тому же мой сервис всё равно ничуть не поможет затянуться её шрамам, и посоветовала лазерную терапию или пластику. На которые ей, добавила я, никогда не хватит денег. Она зависла там в дверях, подумала, сказала: Хе-хе! Демоны всё равно захватят тебя – и больше ко мне не возвращалась, и не ходила на электрофорез к моей сменщице.

Дальше мы бы зажили вдвоём совсем счастливо с моей светлой печалью. Это я одна сама с собой, какая есть и как хочу. Как раз начинались белые, а на самом деле целлофаново-розовые-алые ночи. В память о бывшем муже я даже иногда задёргивала на ночь плотные шубы-шторы, которые висели и в моей съёмной квартире. На второй день после отказа Подростку в сервисе один из моих кварцевых рассказал, что она пропала. Отряд добровольцев уже ищет по сопкам, по берегу и думает двинуться в лес. Её мать пришла в школу и сказала, что дочь не вернулась в их избушку. После смены я забежала домой, переоделась в кроссовки, спортивный костюм, куртку, взяла шарф и шапку и пошла потом в Пятёрочку, где собрался штаб по поиску.

Мне и другим добровольцам выдали карту и рацию. Телефоны почти не работали там, где заканчивались дома. Фонарь тоже дали, но он не нужен был в целлофаново-розово-белую ночь. Мне и другим провели инструктаж. Рассказали, что Подросток уже пропадала два года назад на неделю, а потом просто её нашли сидящей на берегу, уже переболевшей оспой. Берег сейчас исследовала другая команда. Меня присоединили к отряду из семи добровольцев, который отправили в лес. Тут были мужчины и женщины, примерно поровну. Мы шли сначала сопками. Кричали: Мила, Мила! Так её звали. Я слышала тихие фразы двух взрослых женщин. По контексту стало понятно, что они учили Подростка в школе. Учительница-один произнесла, что не странно, что Мила пропала, может быть просто сбежала, потому что Подростку не нравилось в школе, и она там никому не нравилась, ни ученикам, ни педагогам. Учительница-два произнесла, что сама Подростка сильно не любила изза того, что та вечно торчала на уроках с недовольным лицом, будто её воткнули в