Имперский Детектив Крайонов. Том IV - Арон Родович Страница 3

которая висела в воздухе. Солнце пробивалось через листву пятнами, и эти пятна двигались, ветер шевелил верхушки, и свет плавал по земле, по стволам, по моей куртке. В одном из лучей я увидел мошкару — столбик мелких насекомых, которые крутились в золотом луче, поднимались и опускались, и от этого столбик казался живым, дышащим. Воздух пах по-другому, чем за воротами, плотнее, гуще, и я вдохнул глубже, разбирая слои: прелая листва, хвоя, грибы и что-то сладковатое, что я определил как липовый цвет. От этой смеси слегка кружилась голова, приятно, как от первого глотка вина на пустой желудок. Липы цвели, мелкие жёлтые соцветия висели гроздьями, и пчёлы гудели в кронах, низко, мерно, деловито.

Я шёл и рассматривал деревья. Дубы — старые, с корой, изрезанной временем, с дуплами, в которых могла бы поселиться семья белок. Липы — стройные, с гладкими стволами, поднимавшимися вверх на двадцать метров без единой ветки. Вязы — корявые, раскидистые, с ветвями, которые тянулись поперёк дороги и переплетались с соседними. И между ними — подлесок. Бузина с тяжёлыми красными гроздьями, жимолость с мелкими белыми цветами, кусты шиповника, дикая малина. Всё это росло ярусами — нижний, средний, верхний — и я видел в этом руку человека. Или мага. Кто-то когда-то спроектировал этот лес с точностью архитектора: каждое дерево на своём месте, каждый куст — в своём ярусе, каждая тропинка — под нужным углом. Природа за десятилетия добавила хаоса, размыла границы, пустила лианы и сорняки, но скелет остался. И он был красивый.

Чешир, бежавший впереди, резко встал. Шерсть на загривке поднялась, уши прижались, и он развернулся влево всем телом, напряжённо, с тем замиранием, которое у кошек означает одно: опасность.

Голову развернуло влево раньше, чем я успел подумать. Тело замерло.

Метрах в тридцати от дороги, между дубами, стоял кабан. Крупный, тёмный, с щетиной, поднявшейся на загривке, и маленькими глазками, в которых плескалось злое любопытство. Он стоял неподвижно, развернувшись к нам боком, и я видел его клыки — жёлтые, загнутые, торчавшие из нижней челюсти. Килограммов сто пятьдесят живого веса. Может, двести. Зверь, от которого на открытом пространстве не убежишь.

— Женёк, — сказал я тихо, не поворачивая головы. — Тормозни.

Глава 2

Восьмёрка остановилась. Женя выглянул в окно.

— Это кабан?

— Кабан, — подтвердил я, стараясь не двигаться.

— С хрена ли здесь кабан? Мы в тридцати километрах от Москвы.

— Хороший вопрос. Задай ему.

Кабан фыркнул громко, влажно, с таким звуком, с каким фыркают раздражённые быки, развернулся и потрусил в чащу. Тяжело, уверенно, не спеша. Треск веток, шорох листвы, и всё. Тишина.

Чешир, который при появлении кабана мгновенно оказался на крыше восьмёрки я даже не заметил, когда он запрыгнул, спрыгнул обратно на дорогу, подбежал и ткнулся лбом мне в голень, я почувствовал жёсткий, короткий удар, и в голове отпечаталось:

«Большой. Невкусный. Опасный.»

После чего он сел и принялся вылизывать лапу с преувеличенным спокойствием.

— Кабан в лесопарке, — пробормотал я, двигаясь дальше. — Следующим будет медведь. Или единорог. В этом мире я бы не удивился.

Дорога повернула плавно, полукругом, огибая особенно старый дуб с обхватом ствола метра в три. Я положил ладонь на кору, она была шершавая, глубокие борозды, тёплая от солнца. Этому дереву было лет двести, если не больше. Оно росло здесь, когда мой прадед или прапрадед, или кто там стоял в начале рода Крайоновых, был жив. Ощущение странное. Мы были связаны через это дерево, через этот камень под ногами, через этот лес, и я ничего про эту связь не знал.

Ещё метров пятьдесят. Свет впереди стал ярче, деревья — реже. Кроны раздвинулись, и в просвете блеснуло небо — синее, летнее, с белым облаком, которое застыло над лесом и присматривало за происходящим.

Потом деревья расступились.

Ноги остановились сами. За спиной заглох двигатель, Женя тоже увидел.

Передо мной стоял дом.

Нет. Не дом. Это слово сюда не годилось, как «лодка» не годится для линкора.

Сначала я увидел двор. Круглая площадка перед фасадом, мощёная тем же камнем, что и дорога, но камень здесь был крупнее, ровнее, уложен веером, от центра к краям, с геометрической точностью. В центре был фонтан. Круглая чаша на каменном постаменте, с фигурой в центре, которую я не сразу разобрал: время, дождь и лишайник превратили её в бесформенный бугор. Я подошёл ближе, пригляделся. Птица. Какая-то хищная птица с распахнутыми крыльями то ли сокол, то ли ястреб, высеченная из камня, потемневшего до черноты. Клюв отколот, одно крыло обломано наполовину, но поза читалась — взлёт, рывок, момент между землёй и небом. В чаше стояла мутная, дождевая вода, с плёнкой ряски и утонувшими листьями. Пахло болотом, сладковатой гнилью, и я сморщил нос, подумав, что фонтан придётся чистить первым делом, если я вообще собираюсь здесь жить.

За фонтаном стоял особняк, и у меня перехватило дыхание.

Каменная громада из серого камня, потемневшего от веков и дождей до цвета грозовой тучи, старая, готическая, с той суровой красотой, которая не пытается нравиться. Два с половиной этажа, если считать мансарду с узкими окнами-бойницами. Фасад — широкий, вытянутый, с центральным ризалитом, который выдавался вперёд и завершался треугольным фронтоном. Стены покрыты лишайником и вьюном, который забрался до самой крыши, цепляясь за контрфорсы, за карнизы, за водосточные трубы, которые давно оторвались и висели ржавыми хвостами. Окна — вытянутые, остроконечные, с каменными переплётами в форме трилистников. За стёклами стояла темнота — глухая, плотная, из тех, в которую хочется кинуть камень, чтобы проверить, вернётся ли звук. Некоторые стёкла были целые, но мутные, с радужными разводами от старости. Другие были разбиты, и вместо них зияли чёрные дыры, из которых торчали ветки плюща, словно дом дышал через эти раны.

Над входом была каменная розетка с орнаментом. Я прищурился, пытаясь разобрать рисунок: переплетённые ветви, листья, и в центре та же птица, что на фонтане. Сокол? Ястреб? Родовой герб? Я сделал мысленную пометку, нужно разобраться.

По углам фасада были две башенки, восьмигранные, увенчанные острыми шпилями. Правый шпиль стоял ровно, на его верхушке сидел флюгер со всех сторон проржавевший, застывший в одном положении. Левый накренился градусов на пятнадцать и держался на честном слове и паре каменных блоков, которые ещё не выпали из кладки. Однажды он упадёт. Вопрос — когда.

Крышу я разглядел, задрав голову, она была черепичная, потемневшая до цвета мокрой земли, просевшая в нескольких местах, обнажив деревянную обрешётку, почерневшую от влаги. Кое-где на крыше