Сакура в его ладонях - Ника Летта Страница 24

В коридоре дышать стало легче. Возле окна гудел автомат с напитками. На стенде студенческой газеты висели статьи о выборах, протестах и кризисах — чужие катастрофы, которые от меня требовалось разбирать спокойно, последовательно, профессионально.

Со своей я разобраться не могла.

Я дошла до лестничной площадки и остановилась у окна. За стеклом серел кампус. Мокрые ветви качались над дорожками, студенты спешили мимо под прозрачными зонтами. Мир занимался своими делами с оскорбительной будничностью.

Я положила ладонь на грудь и постаралась выровнять дыхание.

За спиной открылась дверь аудитории.

Юто подошёл, но остановился в шаге от меня, сохранив расстояние.

— Акико.

Я закрыла глаза.

— Пожалуйста. Только не начинай.

Юто выдержал паузу перед ответом.

— Спрашивать, как ты себя чувствуешь, я не буду.

— Уже достижение.

— И про то, что она не стоит твоих слёз, промолчу.

— Быстро учишься.

— Скажу — и ты расплачешься.

Я поджала губы. Он попал точно, но отдавать ему ещё и мою язвительность я не собиралась.

— Ты всё слышал?

— Хватило.

Я отвела взгляд.

— Прекрасно. Значит, теперь ты видел моё унижение во всех возможных вариантах.

— Я видел другое.

Я резко повернулась к нему. Юто смотрел на меня спокойно, без любопытства и жалости.

— Что?

Он ненадолго отвёл взгляд, прежде чем ответить.

— Человека, которого предали. Ты дрожала, но заставила её замолчать. А когда решила, что разговор окончен, ушла сама.

Глаза защипало. Вот зачем я просила его молчать.

— Ты теперь мой преподаватель, — напомнила я, уводя разговор туда, где всё было понятнее.

— На шесть недель.

— От этого ситуация нормальнее не становится.

— Согласен.

Юто не стал смягчать ответ.

— Тогда тебе лучше вернуться в аудиторию.

— Вероятно.

— Но ты остаёшься.

Он помолчал.

— Да.

В стекле отражалась его фигура, он стоял чуть позади и не приближался, словно понимал, сколько воздуха мне сейчас требуется.

От этого его присутствие ощущалось опаснее прикосновения.

— Мне не нужна жалость.

— Я её и не испытываю.

— Тогда что?

Он долго следил за дождевыми струйками, ползущими по стеклу.

— Злость.

Я повернулась к нему.

— Твоя?

— Сильная.

Голос Юто стал ниже и жёстче.

— Из-за Маю?

— Из-за любого, кто причиняет тебе боль, а потом убеждает, что сделал это ради твоей пользы.

Я на секунду забыла, что собиралась ответить.

Юто отвёл глаза к окну.

— Это прозвучало непрофессионально.

— Ещё как.

Я рассмеялась раньше, чем успела себя остановить. Юто настороженно посмотрел на меня.

— Что?

— Мой новый преподаватель по политологии уже возмущён моей личной жизнью. Академическая карьера развивается стремительно.

Уголки его губ приподнялись.

— Личная жизнь тоже связана с политикой. Власть, манипуляции, борьба за право быть услышанным.

— Ты сейчас превращаешь мою катастрофу в учебный материал?

— Исключительно ради зачёта.

Я фыркнула и провела рукавом по глазам.

Разговаривать стало легче. Боль никуда не ушла, слова Маю по-прежнему сидели внутри острыми занозами, но рядом с Юто они уже не занимали всё пространство.

— Я хочу домой.

— Хорошо.

— Сама.

Он кивнул без возражений.

— Хорошо.

Я ждала, что он предложит проводить меня, начнёт уговаривать или хотя бы попробует возразить. Юто принял мой ответ и больше к этому не возвращался.

Глаза снова защипало.

Я дошла до лестницы и остановилась.

— Юто.

— Да?

— Спасибо, что не вмешался.

Он слегка склонил голову.

— Мне было нелегко.

— Я заметила.

Его лицо изменилось.

— Но говорить должна была ты, Акико.

Я задержалась у первой ступеньки. Его красота, наше прошлое, постоянные случайные встречи давно выбивали почву из-под ног, но теперь я увидела ещё одну опасность. Юто мог вмешаться и решить всё за меня. Он этого не сделал. Оставил мне место для собственного решения и дождался его.

— До следующей пары, Такахаси-сэнсэй.

Он поморщился.

— Жестоко.

— Академическая дистанция.

— Принято.

Я начала спускаться. Юто остался наверху и смотрел мне вслед, не окликая и не пытаясь остановить.

На первом этаже, возле автомата с напитками, я заметила маленький лист гинкго. Жёлтый, прозрачный по краям, он прилип к внутренней стороне стекла, хотя дверца была плотно закрыта.

Лист слегка качнулся, наверное, игра света. В последнее время мне многое мерещилось. Но когда я вышла под серое токийское небо, мысли уже не возвращались ни к Маю, ни к бывшему.

В памяти остались слова Юто:Говорить должна была ты.

После стольких людей, пытавшихся решить за меня, что я должна чувствовать и говорить, Юто позволил мне самой произнести нужные слова.

Глава 15. Почему я виновата?

Япония. Весна 1905

На следующий день Юдзуру-сама ждал меня у каменной чаши. Я прошла мимо, а к вечеру нашла у бочки свежую страницу. Посреди неё стояло одно слово:

«Прости».

Я спрятала лист в рукав и сохранила.

После подаренной книги взгляды слуг изменились. Раньше обо мне шептались настороженно, словно о дурном предзнаменовании, теперь в голосах появилась злость. Дети прачек перестали звать меня играть, а один из мальчишек однажды бросил:

— Иди к своему господину, раз ты такая особенная.

— Он мне не господин.

Мальчик расхохотался.

— А кто же тогда? Он за тобой в воду прыгал. Скоро и тебя госпожой назовут?

Я ударила его. Слабо, но он заревел так громко, будто я разбила ему лицо. Наказали, конечно, меня.

Вечером отец долго сидел молча, затем произнёс:

— Тебе следует стать незаметной.

Меня всё ещё трясло от обиды.

— Почему?

— Незаметных редко трогают.

— А я хочу жить иначе.

Слова прозвучали дерзко даже для меня самой.

Отец ударил ладонью по столу, и я вздрогнула. Он никогда прежде меня не бил, однако в тот вечер я впервые поняла: страх обугливает человеческий голос так же легко, как пламя — бумагу.

— Думаешь, нас держат здесь из любви? Мы остаёмся, пока приносим пользу. Нас терпят, пока мы удобны. Стоит перестать — придётся уйти.

— Хватит, — тихо сказала мама.

Отец отвернулся.

Я смотрела на свои ладони и думала о Юдзуру-сама. Рядом с ним я чувствовала, что способна вырасти во что-то большее. После каждой встречи окружающие старались снова сделать меня маленькой.

Осень принесла затяжные