Сакура в его ладонях - Ника Летта Страница 18

Дом Такацуки стоял в Киото, возле самой воды. Просторный, полный людей, он охватывал внутренний сад тёмными галереями. За раздвижными перегородками располагались жилые комнаты, кладовые и кухни; пахло деревом, рисовой бумагой, лаком и старым богатством. За каждой дверью начинался свой порядок, а любой шаг требовал знания установленных правил.

Хару принесли в дом на руках. Слуги кланялись у постели до самого пола. Мать не отходила от сына, то поправляла одеяло, то подолгу всматривалась в его лицо, проверяя, что он по-прежнему здесь. Отец стоял возле окна, заложив руки за спину. Ему вернули наследника, однако имя человека, которому семья была обязана его возвращением, по-прежнему оставалось неизвестным.

Лекарь осмотрел мальчика и распорядился оставить его в покое.

— После пережитого воспоминания могут путаться. С вопросами лучше подождать.

Хару получил необходимую отсрочку.

Утро в Киото начиналось с храмового колокола. На кухне промывали рис, вода шелестела в чашах, служанки спешили через влажный двор, а босые пятки мягко постукивали по деревянным галереям.

Первые дни Хару привыкал к человеческому телу. Рис с трудом проходил через горло, от света болели глаза, чашка выскальзывала из непривычных пальцев. Постепенно знакомыми становились хлопок перегородок, вес собственных рук и чужое имя, которое снова и снова звучало возле его постели:

— Юдзуру-сама.

Больше всего Хару поражало сердце. Оно работало без отдыха, раз за разом прогоняя кровь через хрупкое человеческое тело. Вода могла остановиться или продолжить путь, дождь начинался и заканчивался, а сердце в груди отсчитывало каждый миг с неумолимым постоянством. Стоило этому ритму нарушиться — тело больше не принадлежало человеку.

По ночам Хару лежал на футоне и слушал дом: шаги за стеной, шелест одежды, женские всхлипы из дальнего крыла, дождь по черепице, протяжный скрип половиц.

Однажды к привычным звукам примешался детский плач. Хару открыл глаза и сразу поднялся. Ослабевшее тело отозвалось болью, руки задрожали. Ребёнок заплакал снова — тонко, сердито, требовательно.

Метка на душе вспыхнула, и Хару узнал её сразу. Акико. Она была здесь, под одной с ним крышей. В нижнем крыле, вдали от господских комнат, ламп и запаха лекарств, там, где слуги спали урывками, работали до темноты и начинали говорить вполголоса, едва поблизости появлялись хозяева.

Хару сел. Комната поплыла перед глазами.

— Юдзуру-сама? — испуганно окликнула служанка от двери.

Он пропустил её голос мимо. Двадцать один год Акико отзывалась в нём через реку, дождь и связь, впаянную в душу. Сейчас её плач проходил через стены и достигал обычного человеческого слуха. Между ними оставалось лишь несколько коридоров.

Хару опустил ступни на пол, служанка вскочила:

— Вам рано вставать!

Первый же шаг едва не опрокинул его. После утопления тело Юдзуру ещё хранило мучительную слабость: в груди жгло, ноги дрожали, перед глазами плыл полумрак. Хару вцепился в деревянную стойку, переждал приступ и выпрямился.

— Где ребёнок?

Служанка побледнела.

— Какой ребёнок, господин?

Из глубины дома донёсся плач. Хару повернул голову.

— Там.

Женщина замялась.

— У одной из служанок родилась девочка. Юдзуру-сама, госпожа разгневается, если вы войдёте.

В человеческом мире даже под одной крышей существовали невидимые стены. Каждый знал своё место, и Хару уже чувствовал к этому порядку глухую неприязнь.

Плач повторился — тише, почти без сил. Он шагнул вперёд.

— Я хочу её увидеть.

Служанка смотрела на него, не узнавая. Вода ушла из Юдзуру, а вместе с ней исчезло всё знакомое, по чему она привыкла судить о нём. Перед ней стоял уже другой.

За стенами старого дома город продолжал размеренную жизнь. Над Киото разносился далёкий колокол, равнодушный к чужому страху. Здесь же любой шорох возвращал к правилам, которым следовало подчиняться.

Увидев хозяйского сына, женщины оборвали свои занятия. Одна торопливо поклонилась, другая встала перед тазом с бельём, заслоняя его собой. Молодая мать на тонком матрасе подняла к нему испуганное лицо.

Рядом, завёрнутая в выцветшую ткань, спала новорождённая. Акико. Имя ей ещё предстояло получить, но Хару уже знал его. Душам не нужны записи и церемонии, чтобы узнавать друг друга.

Он подошёл ближе. Женщины следили за каждым его шагом, не произнося ни слова. Даже девочка перестала плакать, когда он приблизился.

Хару остановился у матраса. Перед ним лежало крошечное дитя с раскрасневшимся от плача лицом, совсем непохожее на женщину, которую он узнавал в её прежних воплощениях. Теперь Хару не сомневался.

Она вернулась.

Беспомощная, ничего ещё не помнящая о древней реке, рисовых террасах и холодном дожде над Айдзу. Она снова была рядом и пока не знала, сколько раз судьба уже забирала её у него.

Боль смешалась со счастьем, и Хару на мгновение забыл, как дышать.

Он поднял руку к тонкому свёртку, но пальцы остановил, не коснувшись ткани. Человеческая жизнь была хрупкой: одного неловкого движения хватило бы, чтобы нарушить мгновение, которого он ждал целую вечность.

Рука осталась над ребёнком. В облике мальчика из богатого дома трудно было скрыть то, с чем он смотрел на дочь служанки. Для Хару вместе с ней вернулся целый мир.

Молодая мать тревожно спросила:

— Простите, господин… Она мешала вам своим плачем?

Хару лишь спустя мгновение понял смысл вопроса.

— Она хорошо плачет.

Одна из женщин тихо фыркнула, прикрыв рот ладонью. Мать растерянно моргнула.

— Хорошо?

Хару посмотрел на девочку.

Акико на мгновение открыла глаза. Тёмные, мутные, как у всех новорождённых, они ещё не различали ни лиц, ни света. Капля на её душе сияла ясно, и Хару на секунду поверил, что девочка всё-таки увидела его. Узнала.

— Значит, ты здесь, — произнёс он.

Никто не понял, кому предназначались эти слова. Хару опустился на колени возле матраса. Сын господина не должен был преклонять колени в крыле слуг — перед женщиной, стиравшей бельё его семьи, перед младенцем без имени и положения.

Этой ночью один закон он уже нарушил. Переступить через другой было легче.

— Как вы её назовёте? — спросил он.

Мать девочки растерянно провела пальцами по краю одеяла.

— Мы… ещё не решили, господин.

Акико. Имя само просилось на губы, давно знакомое, неразрывно связанное с ней, и Хару удержал его прежде, чем успел произнести.

Здесь имя ей дадут люди, которым доведётся услышать её первый крик: женщина, носившая её под сердцем, семья, в чьём доме начнётся её новая жизнь.

Хару уже занял чужое место — получил тело, близких и судьбу мальчика, которому предстояло расти Юдзуру. Оставалось