Эй, дьяволица! - Хулия Де ла Фуэнте Страница 15

– Порой… я просыпаюсь и… на мгновение… обо всем забываю, – говорит она дрожащим голосом. Взгляд ее блуждает. – Словно это был всего лишь ночной кошмар.

Она сжимает стакан с такой силой, что он разбивается в ее руках. Осколки падают к ее ногам. Я задерживаю дыхание, напоминая ей, что все еще нахожусь здесь.

Она шипит и в мгновение ока оказывается напротив. Отталкивает меня к стене, загоняя в угол.

От неожиданности я роняю вазу. Из пластика, поэтому она просто бесшумно отскакивает от пола. Да уж, такой вазой даже и пощекотать нельзя. Возможно, если бы у меня была ваза покрупнее, а не эта хрень с минималистичным орнаментом… А еще говорят, что размер якобы не имеет значения.

Смертельные клыки торчат из ее рта, а зрачки, темные, расширенные и голодные, словно загипнотизированные, скользят по моим венам.

В обычной ситуации я бы порадовался тому, что женщина смотрит на меня с таким вожделением, но сейчас мне бы хотелось, чтобы кроме чернил на моем теле было что-то еще.

Она кладет свободную руку мне на шею, и я подпрыгиваю на месте. Она дотрагивается с такой нежностью, что это прикосновение похоже на застенчивую ласку. Вампирша проводит большим пальцем по моей коже, взгляд останавливается на пульсирующей вене. Она наклоняется еще ближе, теперь уже с полуоткрытым ртом.

– Ты вкусно пахнешь, – тихо стонет она, на ее лице читается возбуждение.

Обычно с таким выражением лица тебя просят не останавливаться.

Я вновь сглатываю.

Разорванная рубашка соскальзывает с ее плеча, и я вижу бретельку кружевного черного бюстгальтера поверх ее ключицы, украшенной двумя родинками.

Ладно, не буду скрывать, я возбудился. Все дело в моей шее, она у меня очень чувствительная. Дело не в вампирше, даже не думайте. Она все-таки нежить, и мне бы стоило с ней покончить.

Кажется, сейчас не лучший момент, чтобы предложить ей всю кровь, которая сконцентрировалась в определенной точке моего организма. Мне бы все-таки хотелось сохранить эту часть тела в целости и сохранности. Я думаю об отце и его крошечных дурацких круглых очках, которые он надевает, когда готовится к исследованиям. Это самое несексуальное зрелище из всех существующих.

Ее рука скользит по моей груди, и мои отросшие после бритья волосы встают дыбом. Ее красные ногти щекочут меня. Сначала она пробегается по татуировке Sein zum Tode, изогнутой подобно ожерелью, с одной ключицы на другую. Затем останавливается на созвездиях на уровне сердца: мамин Лев, папин Козерог и Дева Доме. Они и есть те звезды, что ведут мою душу, подобно свету среди теней.

Она задерживает там свою раскрытую ладонь и вдруг толкает меня. Я спотыкаюсь и слышу вопль, словно она горит заживо.

Я внезапно чувствую ночной ветер. Она исчезла. Входная дверь распахнута. Я выглядываю. Чтобы поймать ее? Остановить?

Вглядываюсь в темноту. Но она уже слилась с тенями.

Вдруг я чувствую, как что-то влажное прикоснулось к моей ноге, и я нервно оборачиваюсь. Это Постре тычет меня своим носом. Она потеряла меня, спрыгнула с кровати и пошла искать. С порога дома мы вдвоем пристально всматриваемся в сад.

Рядом со мной на стеклянной стене виднеется кровавый след ладони. Все, что осталось от вампирши.

Беспокойство

На следующее утро мама ходит туда-сюда перед бронированной комнатой, словно разъяренный лев. Дверь комнаты открыта, а внутри… ни одного вампира. Папа стиснул челюсть, а это значит, что он находится на пике своей эмоциональности, большего вы не увидите.

– Лучше бы мы утопили ее в реке, – утверждает мама, а затем извергает такой поток ругательств, что на небе не остается ни одного поруганного существа.

Да уж, ей бы рот с мылом промыть.

– И тогда бы мы вообще не узнали, что нам не удалось ее убить, – упрямо твердит папа.

– Но она же не может… не может… – Доменико беспокойно трет лицо, я бы даже сказал, что он до чертиков напуган. – Она не может быть живой. – Он сейчас в фазе отрицания. – Она – вампир. И мы проткнули ей сердце. – Он заглядывает в гостиную и с надеждой улыбается: – Возможно, она просто превратилась в пепел.

Но пепла там нет. От нее не осталось ни следа, а мертвые обычно за собой не прибирают.

Ах да, еще весь наш коридор украшает кровавый след, а около входной двери красуется отпечаток ее ладони.

Я хочу остаться в живых, поэтому держу рот на замке, стою с невозмутимым лицом, прислонившись к стене и скрестив руки на груди. Не хочу быть идиотом с одной извилиной, который ее упустил. К тому же это вышло случайно.

Постре меня не сдаст. Она – отличная напарница. Пусть она и ворует мои несвежие носки в знак протеста, когда я оставляю ее дома одну.

– Она бы нас прикончила, – настаивает Доме. – Если бы была жива, она бы прикончила нас всех.

Мы смотрим друг на друга; никаких следов на шее у нас нет.

«Ты вкусно пахнешь».

Папа внимательно наблюдает за мной, а я отвожу взгляд и прокашливаюсь. Если он что-то скажет… но тут раздается мамин раздраженный рык.

С решительностью убийцы она шагает в гостиную, а мы идем за ней. Она берет телефон и просматривает список контактов, который передал нам Альянс. Набирает номер и нетерпеливо ждет. Когда она положит трубку, на телефоне наверняка останется след ее пальцев. Если только она не разобьет его до этого.

– Офис окружного прокурора, слушаю вас. – Из трубки доносится улыбающийся голос, который, скорее всего, принадлежит той миниатюрной блондинке, с которой мы встретились вчера.

– Она на месте? – резко спрашивает мама, вводя собеседницу в замешательство.

– Простите? – Блондинка пытается собраться. – Вы имеете в виду?..

– Прокурора. – У мамы на вежливость времени нет. – Она на месте?

– Д-да, сеньора, но… – Маме удалось запугать ее даже по телефону.

– Передай ей трубку! – требует она. – Я ее родственница.

Ну разумеется, типичная родственница, поджидающая тебя с ножом. В каждой семье есть такая.

Мамин голос звучит настолько уверенно – и женщина, видимо, до такой степени напугана, – что вместо того, чтобы положить трубку, она переводит звонок.

Один гудок. Два. Три.

– Слушаю?

Это ее голос. Мы задерживаем дыхание.

Все, кроме мамы.

– Дьяволица, – выплевывает она, и в ее голосе столько яда, что я удивляюсь, как это слюна не прожгла трубку. – Ты все еще нежить?

Это больше похоже на констатацию факта, нежели вопрос.

А та… просто смеется. Не торжествующим или злорадным смехом, а обычным, искренним и звонким.