Сила Медведь - М. Г. Лой Страница 142

— А как же кровать? — вместо этого спросил он, меняя тему.

— Хочешь её опробовать? — тут же вопросила она томным голосом и подняла ногу, чтобы ткнуть острый носок красного сапожка ему в колено.

— М-м, какой милый сапожок, — решил поддержать игру Княжич. Но лишь на мгновение. Взяв острый нос, он окинул взглядом красный, разукрашенный полусапожек, на заострённой шпильке, затем опустил ногу на пол и откинулся на спинку кресла, забросив ногу на ногу. — Тут прохладно, не находишь?

— Ах, да, — спохватилась она и быстро нарисовала пальцем на стенке знак. Он тут же загорелся алым светом, запульсировал, а потом потух и совсем пропал. Лучезар ощутил приятное тепло, расползающееся по карете. Скорей всего Краса попросила её об этом, затем она и пришла. Но вот решила остаться.

— Все? — дверь открылась и внутрь заглянула Варвара. Глянула сначала на Лучезара и Служанку, потом на сестру. Скорчилась, бросила уничтожающий взгляд на Узника. Пришлось широко улыбнуться. — Выметайся отсюда. Вали в свою карету, дура! — рявкнула она сестре.

— Отстань, ненормальная! — крикнула ей в ответ Елена, и Лучезар подумал, что нормально они общаться не могут. — Здесь мне нравиться больше и я останусь здесь!

Варвара заскрипела зубами, ещё раз окинула злобным взглядом Лучезара и захлопнула дверь. Княжич слышал, как она гаркнула выдвигаться, и кареты тронулись в путь. На небе к тому моменту уже весело светило солнце.

— Спасибо за тепло, — откликнулась со своего места Служанка, и Елена, не замечавшая её до этого, посмотрела с каким-то разочарованием и отвращением.

— Да не за что, — ответила она, закинув ногу на ногу. И тут же ей в голову пришла гениальная мысль. — Хочешь в мою карету? Там кровать. Намного лучше, чем здесь.

— Благодарю, — сказала после недолгого раздумья Служанка. — Мне и здесь хорошо.

— Тогда мы можем это сделать втроём, — и она посмотрела на Лучезара. Наверное, всё то, что он сейчас подумал о ней и думал изначально отразилось на его лице. — Я же пошутила, — вдруг воскликнула она и звонко рассмеялась. — Видел бы ты своё личико, мой милый Лучик. Мне как бы тоже не улыбается счастье делиться тобой, да ещё с какой-то поломойкой. Гадость да и только. Ты должен быть только моим. И принадлежать только мне. Я так хочу. И тебе ведь нравиться со мной, ведь так?

И посмотрела глазами, в которых был только один ответ. Она верила в то, что в постели была идеальна. Может оно и так, но для Лучезара ничем не отличалась от других. А вообще, он не разбирался в этом, так же как в женщинах.

— О человеке не судят по внешности, море не измеряют черпаками.[14]

— Чё? — не поняла Елена.

— Мне осталась одна забава:

Пальцы в рот — и веселый свист.

Прокатилась дурная слава,

Что похабник я и скандалист.

Ах! Какая смешная потеря!

Много в жизни смешных потерь.

Стыдно мне, что я в Бога верил.

Горько мне, что не верю теперь…[15]

Некоторое время Елена молча смотрела на него, потом произнесла:

— Ты вредина, Лучик. Вот прям вредина, вредина. Я тебя не понимаю. Зачем ты говоришь сложными словами? Хочешь, чтобы я на тебя обиделась? Эй, ты его понимаешь? — вдруг Елена обратилась к Служанке.

Служанка подняла брови, рассеянно посмотрела мимо неё, потом на неё и ответила:

— Не совсем… — конечно, солгала. Проявила женскую солидарность?

— Вот видишь, Лучик, тебя даже она не понимает. Как тебя я пойму? Я же говорила тебе, у меня особый склад ума, мне надо по-другому говорить. Говорить простыми словами. К чему эта возвышенность и сложность? Сложности создают неприятности. Сложности — это не интересно. Если тебе, например, нравиться этот корсетик, так возьми и купи его. Проблемы тут быть не должно. К чему думать: а подойдёт он к той юбке или нет? Или же есть такой у той сучки или нет? Думы ущемляют твои действия. Много думать противопоказано, так сказал Петрушка-кормушка… как-то давно ещё. Поэтому говорить без сложностей, это же нормально. И просто.

— Ты права, — сделав глубокую задумчивость, протянул Лучезар.

— Поэтому надо говорить всегда то, что думаешь. Говорить прямыми словами. Простыми словами. Вот скажи, что-нибудь, — и она снова ткнула пальцем в Служанку.

— Что… именно? — осторожно осведомилась Служанка.

— Да, просто, что-нибудь. Ты что, тупая?

Служанка удивилась. И было чему. Глупой здесь была Елена.

— Какая хорошая погода, — произнесла Служанка.

— Вот, Лучик, она прямо сказала, что погода хорошая. И это понятно. Зачем из простого делать что-то сложное. Или говорить… там… ну я не знаю, что говорить! «Сижу за решёткой… сижу…». Ой, хрен с маслом, Лучик, зачем это всё? — и выпучила на него свои красивые, карие глаза.

— Но я люблю стихи, — сказал, мягко улыбаясь Лучезар. — Люблю их…

— Я тоже их люблю, — тут же изменилась в лице Елена.

— Стихи — это один из элементов моего образа жизни. А что такое образ жизни? Другими словами, простыми словами: это то, как ты живёшь.

Елена задумалась и видно было, что она не совсем его поняла. Однако, потом осторожно сказала:

— А при чём здесь стихи?

— Совершенно ни при чём, — отозвался Княжич, немного подумав. Ему было сложно общаться с глупыми людьми. Он чувствовал, что и сам становится безмозглым.

Прекрасная на долго замолчала, глубоко задумавшись над разговором, потом закатила глаза.

— Какой ты вредный! — протянула она, откидывая назад голову.

— Какой уж есть, — хмыкнул Узник. — Для меня всегда и во всём существовали сложности. Просто жить не по мне. — Потом снова подумал немного. Но говорить о том, что просто живут только недальновидные люди, у которых, кстати, всё получается намного лучше, чем у того, кто всегда семь раз отмеряет, а один раз отрезает, он не стал. Хотя так и подмывало уколоть Прекрасную. Но ссориться с Еленой он пока что не желал. Елена глупая, однако же, глупая женщина могла наделать ещё больше глупостей. А ни Варваре, ни ему это не надо было.

— Ну и ладно, — сказала Елена, потому что он замолчал надолго и надула губки. Затем стала смотреть в окно, и Лучезар тоже.

Когда карета свернула в глухую чащу, заколесив по просёлочной дороге, с трудом идя по не слишком хорошо укатанной колее, Лучезар подумал о том, что надо было взять сани. По таким дорогам ездить только на санях. И сразу же спросил себя: