Фамильяр - Ли Бардуго Страница 12

– Похлопайте, – повторила Лусия, и гости повиновались.

Лусия ощутила песню на языке – та обжигала, словно перечные зерна. Шум скрыл ее мелодию, знакомый мотив, к которому она обращалась, когда затухали угольки в очаге. Ken vende el sol, merka la kandela. Предупреждение. Укор. «Торгуешь светом – покупай свечи». Лусия так и видела, как Хуалит грозит ей пальцем, но слова у нее во рту натурально вспыхнули огнем.

Свечи на столе и буфете успели истечь воском, выгорели почти до конца. Но тут их пламя взметнулось ввысь – столбы желтого света почти достигли потолка.

Дон Мариус вскрикнул – огнем занялся его рукав. Он принялся бить локтем по столу, пытаясь затушить горение. Валентина толкнула к нему кувшин с водой.

Все резко отодвинули стулья. И разом заговорили.

Лусия знала, что перегнула палку, но останавливаться не желала.

En lo eskuro es todo uno[13].

Мотив сложился сам собой, словно дожидался ее; Лусию пробрал холодок, будто облако заволокло солнце.

Поднимать руку нужды не было, но Лусия все же воздела ее, требуя от зрителей тишины. С шипением все свечи погасли, и комната погрузилась в темноту.

Все принялись суетиться и вопить.

– Я сейчас упаду без чувств! – взвыла гостья.

Валентина зажгла канделябр. Руки у нее дрожали, и она выронила лучину, когда та обожгла ей пальцы, но глаза ее светились счастливым изумлением. Раскрасневшиеся от удовольствия гости смеялись и обмахивались веерами. В комнате вновь стало светло, Лусия вновь стала простой служанкой, которая развлекает гостей как может. Упоительная иллюзия опасности рассеялась, и все радостно запричитали над обгорелым рукавом дона Мариуса.

Все, кроме рыжебородого мужчины. Только он молча сидел на своем месте. Сонным он больше не выглядел. Равно как и довольным. Он сидел и пристально смотрел на Лусию, неподвижный, будто кот, который выслеживает добычу.

Глава 7

Съежившись на полу погреба той ночью, Лусия жгла свечу, хоть и знала, что до следующей недели новую не получит. Она слушала, как мыши копошатся в своих ходах, и думала о том, как же быстро вышло время, когда ей удалось побыть птицей, пусть не летающей. Кем бы она ни была сейчас – крысой или репкой, ей повезет, если она сможет прожить жизнь, никем не замеченной.

Той ночью она не спала. Вместо того чтобы устроиться на сон, Лусия собрала корзинку: горбушка от большого сырного кругляша, приготовленные ими с Агуэдой алые палки сыровяленой корейки, которая уже несколько месяцев сушилась в погребе у нее над головой. Горсть сушеного инжира, огрызок черствого хлеба, смена белья и несколько монет, которые Лусии удалось выгадать. Больше у нее ничего не было. Хотелось верить, что Хуалит ссудит ей немного денег за жемчужину Валентины, которую продаст позже.

У Лусии не имелось ни теплой одежды, ни крепких ботинок для дальней дороги – придется обойтись тем, что есть. Наверное, стоило бы радоваться: нести на себе ей почти нечего, но Лусия ощутила укол злости – как же мало места она занимала в этом мире, сколько усилий ей требовалось прилагать, чтобы ветер не подхватил ее и не унес, словно пыль, сметенную с крыльца.

Слишком поздно Лусия поняла, что рыжебородый вовсе не очередной скучающий дворянин, а доносчик. Он отправится к инквизиторам. Наверняка его подослали выяснить, что за демонические проделки творятся под крышей дома Ордоньо. Лусию бросят в тюрьму, как Лукрецию де Леон, вот только у нее нет богатых друзей, которые могли бы за нее вступиться. Ее отходят плетками и будут пытать, а потом сожгут как еретичку или ведьму или, может, решат, что она одержима дьяволом. Хуалит предупреждала: чудеса – дело церкви, и творят их святые, а не судомойки с мутной родословной. Взвалить вину на упрямую натуру матери, отцовское безумие или еще какого-нибудь предка с дурной стороны семьи не выйдет. Может, в ней и впрямь поселился демон. Тот, что жаждал спать на перинах, обедать яствами и слушать, как ему рукоплещут.

Лусия хотела уйти еще до восхода солнца, но боялась передвигаться по улицам ночью одна, и важно было, чтобы ее уход не выглядел побегом. Так что она ждала.

На рассвете Лусия закуталась в шаль и вышла из дома с корзинкой в руках, вроде как направляясь на рынок. Затем свернула и зашагала в сторону Сан Хинес. Пожалуй, стоило бы зайти на утреннюю мессу или исповедаться, но Лусия побоялась останавливаться. Да и какой от этого толк?

Прадедушку матери выволокли из собственного дома в Севилье и поставили перед выбором – смерть или крещение, у него на глазах сожгли Талмуд и помочились на пепел, разграбили дома его соседей, вынеся весь шелк и серебро. Как-то раз отец сводил Лусию в ту часть Мадрида, где она никогда прежде не бывала. Он показал ей ряд из шести окон под крышей одного из домов. Осторожно, сказал он, а его глаза сияли от восторга, постарайся не глазеть. Когда-то здесь была синагога. Запомни это место. Ты должна научиться узнавать наши тайны, и тогда твое имя впишут в книгу.

Тогда это прозвучало как околесица. После смерти матери отец начал всюду видеть знаки и тайны. Лусия пришла с вопросами к Хуалит, и та просто взвилась от гнева. Отвесила Афонсо пощечину и осыпала его проклятиями. Но именно Хуалит научила Лусию тем драгоценным, опасным крохам языка, той смеси иврита, испанского, турецкого и греческого, на которой были написаны письма, доставлявшиеся по морю и суше.

– В чем разница? – спросила у тети Лусия – она все еще была ребенком. – Отец учит меня ивриту. Ты учишь меня… этим напевам. И то и другое нужно хранить в тайне.

– В иврите твоего отца столько же прорех, сколько у него самого в голове. Если кто и был образованным человеком, так это твоя мать. И разница, моя дорогая, в том, что мои тайны могут принести тебе кое-какую пользу. – Хуалит улыбнулась и провела рукой над увядшими ирисами на обеденном столе. – Ken no rizika, no rozika.

Бессмысленная фраза, простенький мотив. Но сморщенные лепестки ирисов вдруг набухли и расправились, словно разглаженные невидимой рукой, вновь стали шелковистыми и насыщенно-фиолетовыми, как если бы бутоны только что распустились.

– Попробуй и ты, Лусия.

От тех слов у Лусии защекотало язык, они толклись у нее во рту, будто хотели прозвучать.

«Кто не смеется, тот не цветет». Слова выплеснулись напевом, и на стеблях ирисов