Рассказы 28. Почём мечта поэта? - Артем Гаямов Страница 8

окровавленными струнами. Когда татуированный пацан врезался в Калинкина, гриф отлетел на обочину, в траву. Калинкин взял его, поднимаясь, и сунул под пальто. Зачем? Кто бы знал… Нес с собой, чувствуя странную вибрацию в такт собственным шагам. Потом завернул в пакет и несколько слоев тряпки. Хотел выбросить, но сдержался. Запихнул в сумку. Наверное, хотелось выяснить подробности, что же это такое.

Ни в рамках метро, ни на осмотрах в аэропорту про гриф никто не спросил. Сумка успешно отправилась в багаж.

Что это за вещь?

Потустороннее – вот ответ.

Татуированный пацан хотел сыграть что-то. Для чего? Какая у него была цель? И что будет, если приладить четвертую струну?

В душе будто что-то болезненно натянулось. Как там сказал пацан?

«Вы злитесь».

Точно. Именно этой струны и не доставало. Злости.

Нестерпимо хотелось добраться до дома и проверить. Калинкин не знал зачем. Иногда желания не требуют объяснений. Они просто есть.

Дарина Стрельченко

Осинён

Заслышав крики, Федор поднялся из-за стола, потянулся, разминая спину. Подошел к окну. По асфальту шагали двое конвойных, между ним брел человек в сером. «Из наших, – нервно, с досадой подумал Федор. – А все туда же».

Он отодвинул шпингалет, приоткрыл форточку. В комнату ворвался стылый зимний ветер, а с ним – многоголосый рев. Граждане высовывались из окон, трясли транспарантами, свистели и выли. Дети размахивали флажками.

– Осинён! Осинён, с-скотина!

«Так еще и осинён!» – ахнул Федор, схватил прислоненный к стене флаг и распахнул окно. Принялся махать, реветь так, что ледяным огнем продирало легкие:

– Осинён! Осинён, скотина!

Крик волной катился вслед конвою, рикошетя от заборов и стен. Когда солдаты и осиненный свернули за угол, голоса и флаги с минуту колыхались над улицей, а затем, словно улитки, втянулись в жилые ячейки. Федор тоже убрал свой флаг, закрыл окно. Понял, что продрог, и бросил в камин два брикета – поменьше, полегче. Оглядел, оценивая, стопку топлива: до конца месяца с лихвой. Можно даже слегка шикануть, за «Крылья грусти» и топлива, и перловки, и специй подвезли полторы нормы.

Завернувшись в халат, Федор вернулся к печатной машинке. Привычно заломило поясницу; он потер друг о друга ладони, подул на пальцы, занес их над клавишами. Что у нас там?.. «Готовы к выстрелам в свою судьбу». Звучит хорошо, звучит народно! Но что, если добавить туда вот эту сцену – с конвоем, с рукоплесканиями и флажками из окон, с ревом и гулом? Прекрасно. Очень хорошо выйдет… Очень правильно.

Он принялся печатать, забыв про поясницу, про смог, не обращая внимания на «Марш Терновника», доносившийся от соседей.

На секунду представил себя там – внизу, на улице, между закованных в шинели конвойных. По спине пробежали мурашки; Федор сглотнул, защелкал с удвоенной скоростью, не заботясь ни об ошибках, ни о ежечасных упражнениях для остроты зрения. Этот крик над улицей, знамена, скрывавшие лица; и окна, и флаги, и это море серого полотна, как зеркало не то асфальта, не то неба. И ледяной крик в горле, и лютое осуждение, и мурашки, и чужие руки, сжавшие локти…

«Его вели между домов, между высоких стен, от которых эхом отражались крики. Он шел, опустив голову, и, казалось, высматривал в трещинах асфальта оправдание для себя или причины, побудившие, помутившие его на столь безумное и столь страшное. Под локтевым сгибом, откликаясь на впившиеся пальцы, пульсировала кровь – яростными толчками. Левой лопаткой он очень ясно ощущал приставленный штык. Горели щеки, хотелось пить. Он втягивал воздух – тот проходил через легкие, резко пах газами и землей. Все внутри обострилось: все его восприятие, мысли и нервы. И так податливо, так легко и ловко двигалось тело, так отчетливо напоминало, что оно живое, в преддверии позорного, скорого конца…»

Федор тряхнул рукой, на миг испугавшись, на миг всерьез почувствовав себя там. Перечитал напечатанное. Вскочил, качая головой, бормоча. Неплохо, неплохо… Председатель будет доволен… Обязательно…

Он сунул листы с текстом в приемный лоток. Пока те шуршали под сканером, размолол желуди, залил кипятком, всыпал специй и принялся ходить по комнате, потягивая кофе, наблюдая, как заполняется капсула. Сердито одернул себя: ну кто говорит «комната», что за анахронизм? Ячейка! Сота.

Брикеты горели плохо, пламя чадило, желудевый кофе остыл быстрей, чем обычно.

Звякнула, сигналя о наполнении, капсула.

– Январь, – сказал себе Федор, сделал последний глоток и поднял глаза.

Кофе пошел носом. По спине словно гвоздем провели. Капсула мигнула синим.

Чашка задребезжала, разбилась о пыльный пол где-то в другом мире. Федор яростно тер щеки, смотрел на капсулу, не моргая. Та, почти белая, медленно наливалась серым. Показалось. Показалось, черт возьми.

Никаких больше конвойных в текстах. Никаких впечатлений!

Чувствуя слабость в ногах, Федор опустился на кровать. Халат развязался, холод лез под рубаху. Капсула светилась слабым, но ровным серым сиянием. Федор снял ее трясущимися пальцами, запустил в капсулоприемник и, забыв погладить на счастье, нажал кнопку. Фильтр затрещал привычно и весело. Секунда, свист… Тишина.

Звякнул будильник «Каша». Федор сварил перловку, сунул первую ложку в рот, медленно успокаиваясь. Крупа показалась безвкусной; он добавил специй. Лучше не стало, и Федор всыпал еще. Да что за подвоз нынче – что топливо, что крупа! Он тряс солонку над тарелкой до тех пор, пока перловка не заблестела, покрывшись слоем серебряного песка.

– Так-то лучше.

Федор прикончил кашу, а потом, несмотря на кофе, едва добрался до кровати, уснул и проспал до утра.

* * *

День он начал со сдобренного специями кофе и текста «Лучше б автор совсем не трогал». Капсула наполнилась приятно-серым с серебристой искрой, Федор вложил ее в приемник, провел по стеклу пальцем и нажал кнопку. Капсула улетела. Зазвенел будильник «Клуб».

Клуб артели располагался недалеко от дома: три остановки паровика, три минуты пешком, три лестничных пролета.

Ветер снаружи бушевал хуже вчерашнего; в салоне паровика было тесно. На раскисшей тропинке от остановки к клубу Федора облаяла пронумерованная конвойная псина. Замерзший и раздраженный, он нырнул в высокую арку, толкнул дверь… Стоило войти в соту и ощутить пыльный запах нагретых фильтров и чернил, как Федор понял, что успокаивается. Его принялось окутывать умиротворение – будто завитки чернил, если капнуть их в воду. Федор представил, как выпьет кофе, согреется. Огляделся. Вон она, на ладони: круглая сота со стульями в чехлах, с абажуром под серым шелком, с мешком желудей и рядком жаропрочных стаканов на стойке. Знакомая и привычная, почти как дом. Лучше, чем дом.

– Федя! – весело поздоровался председатель. – Удачно, что ты пораньше. Поможешь