Тень среди лета. Предательство среди зимы - Дэниел Абрахам Страница 65

В темном небе сияли звездные россыпи. Далекие дворцовые и городские огни почти терялись среди них. Лиат залюбовалась луной – сияющим серпом света, обнимающим ноздреватую тьму. Сверчки и лягушки распевали вовсю, подстриженная трава у пруда с карпами щекотала ноги. Лиат внимательно огляделась и только потом вылезла из халата. Прудовая вода была ничуть не хуже банной. Рыбы метнулись врассыпную. Камыши у берега при каждом колебании воды шуршали листьями – словно сухие ладони по коже.

Лиат лежала на спине, медленно перебирая ногами, и думала об Итани. Она не чувствовала себя изменницей, хотя знала, что это так. Маати и Итани – Ота – как будто заняли совершенно разные части ее сердца. Итани был ее возлюбленным, тем, с кем она делила постель многие месяцы; а Маати – другом, поверенным всех тайн, единственным утешителем в мире, где сейчас нет даже Оты. За эту поддержку она готова была поступиться и чистой совестью, и спокойствием. Лиат сама не понимала, как жизнь может быть настолько легка и одновременно трудна.

Холод пробрал до костей. Лиат перевернулась и свободно подплыла к берегу. Пальцы ног увязли в речном иле. После воды воздух казался во много крат холоднее. Когда она нашла халат, ее била дрожь. Ночь обезмолвела, птицы и насекомые утихли.

– Должно быть какое-то правило поведения в подобных случаях, – произнес Бессемянный из темноты, – но мне оно неизвестно.

Лицо андата как будто висело в воздухе; бледные губы кривились в ироничной и одновременно мрачной усмешке. Он шагнул вперед. Лиат рывком запахнула халат. Его одежды – черные с синим отливом – то растворялись в темноте, то снова появлялись. Андат что-то вынул из рукава и протянул ей. Косынку.

– Когда увидел, где ты, решил тебе принести.

Лиат взяла косынку и машинально изобразила благодарность. Андат небрежно ответил, сел на корточки у пруда и стал смотреть на воду.

– Ты выбрался из ящика.

– Из одного – да. Хешай-кво меня выпустил. Он уже несколько дней позволяет выходить при условии, что я буду находиться в пределах видимости. Я принес священную клятву, хотя, наверное, все равно ее как-нибудь нарушу. Из-за меня он пошел на поправку. Запереть свою половину – особенно постыдную – значит дать ей возобладать над другой. Этим-то и опасно делить себя надвое, не находишь?

– Не понимаю, о чем ты, – ответила Лиат.

Бессемянный усмехнулся. Похоже, его забавлял этот разговор.

– Высуши волосы, – сказал он. – Я не сужу тебя, дорогуша. Я ведь детоубийца. А ты семнадцатилетняя девочка, которая завела второго любовника. Куда мне с тобой тягаться.

Лиат обмотала голову и повернулась, чтобы уйти. Под ногами прошуршали сухие листья. Вдогонку прозвучали слова – так тихо, что она едва не приписала их воображению.

– Я знаю про Оту.

Лиат остановилась. В тот же миг как по сигналу снова грянул хор сверчков.

– Что ты знаешь?

– Достаточно.

– Откуда?

– Догадался. Что будешь делать, когда он вернется?

Лиат не ответила. Бессемянный повернулся и окинул ее взглядом, потом принял позу снятия вопроса. В груди у Лиат вспыхнул гнев.

– Я люблю его. Он мой друг сердца.

– А Маати?

– Его я тоже люблю.

– Но он не друг сердца.

Лиат снова умолкла. В тусклом свете луны и звезд было видно, как андат печально улыбнулся и принял позу, выражавшую понимание, сочувствие и приятие.

– Я и Маати… мы просто нужны друг другу. Врозь нам плохо. Мы оба совсем одиноки.

– Что ж, это хотя бы ненадолго. Он скоро вернется, – произнес андат. – Завтра, может быть. Или через день.

– Кто?

– Ота.

Лиат почувствовала, что задыхается. Чувство было очень похоже на страх.

– Нет, еще рано. Он не успеет!

– А по-моему, успеет, – возразил андат.

– Ему только до Ялакета плыть три недели. Даже если найдет быструю переправу выше по реке, только сейчас прибудет туда.

– Уверена?

– Еще бы!

– Тогда признаю свою ошибку, – сказал андат так уступчиво, что у Лиат не нашлось ответа.

Вдруг андат рассмеялся и обхватил голову руками.

– Что? – удивилась Лиат.

– Ну и дурак же я! Ота – это тот самый Ота-кво, о котором рассказывал Маати. Он не поэт, и у него нет клейма, вот я и не сопоставил одно с другим. Но если Маати отправил его к даю-кво… Да, несомненно. Это он.

– Я думала, ты все знал насчет Оты, – сказала Лиат упавшим голосом.

– Возможно, я преувеличил. Ота-кво… Ученик из «черных одежд», который не принял клейма и не стал поэтом. Кажется… Кажется, я слышал подобную историю. Что ж, задам пару вопросов Хешаю и все выясню.

Лиат охватил ужас при мысли о содеянном. Она не столько осела, сколько рухнула на траву. Под ее весом хрустнули листья. Андат встревоженно глянул на нее.

– Ты меня провел! – прошептала она.

Бессемянный склонил голову набок и странно улыбнулся – чувственно, жалостливо и вместе с тем удивленно. Его руки приняли позу утешения.

– Ты не виновата, Лиат-кя. Маати рассказал мне все давным-давно, еще когда не знал, кто я. Если ты и предала сегодня своего друга сердца – а тому есть серьезные подтверждения, – то не со мной. Хочешь – верь, хочешь – нет, но эта тайна останется тайной.

– Останется, как же. Не верю!

Андат улыбнулся. На миг он напомнил ей Хешая-кво: лицо того было так же искренне.

– Обладать тайной – все равно что сидеть на крыше с камнем в руках. Пока ты его держишь, жизнь тех, кто ходит внизу, в твоей власти. Уронишь – останется только наслаждаться видом. Я не выдам твоей тайны без выгоды, а при нынешнем положении дел выгоды не наблюдается. Так что пока твои секреты останутся при мне.

Лиат встала в позу вызова.

– Поклянись!

– Забыла, с кем разговариваешь? Как, интересно, меня обяжет эта клятва?

Лиат уронила руки.

– Я тебя не выдам, – сказал Бессемянный. – Во-первых, незачем, а во-вторых, это расстроит Маати.

– Маати?

Андат пожал плечами:

– Я его полюбил. Он… он еще молод и недолго живет на этом свете. Однако у него хватит таланта и обаяния, чтобы избежать нашей участи. А вот достанет ли ума…

– Ты говоришь, как Хешай.

– Разумеется.

– А тебе… Ты ведь не всерьез печешься о Маати?

Бессемянный встал. В его движениях ощущались легкость и свобода катящегося камня. На нем было просторное одеяние темнее ночи, а лицо казалось совершенной маской – фарфорово-белой, гладкой, как яичная скорлупа, и такой же бесстрастной. Сверчки до того разошлись, что Лиат едва уловила следующие слова андата:

– Через десять