Шрамы седьмого чародея - Алессандра де Амальфи Страница 6

Когда необходимый срок подошел к концу, я решил избавиться от зелья. Собрал бутыльки, поставил на старый деревянный поднос, открыл небольшой портал в кабинет главы Гептагона и, как обычно, оставил их в дальнем углу на комоде. Казалось, Кьяра специально не занимала его ничем, кроме двух свечей, – это позволяло нам реже встречаться. Выигрывали от этого и мы сами, и все, кого утомляли наши бесконечные споры.

Разлом стал затягиваться, и в тот же миг по ту сторону послышался хлопок двери и знакомый голос:

– Но что, если он прав? К тому же нам и правда следовало узнать его мнение. Можно было просто спуститься в лабораторию и…

– Чем он заслужил твою заботу? – почти фыркнула Кьяра. – Что сделал, чтобы считаться с ним?

Ох, я всегда мечтал подслушать, как меня обсуждают! Сплетни, не переработанные сотней посредников, – чем не лакомый кусочек?

Лорелея промолчала почти минуту, прежде чем ответить.

– То же, что и все. Что и я. – Так твердо, что у меня холодок по спине пробежал. Обычно в присутствии матери ее даже слушать не приходилось – все знали, что ее мнение ничуть не отличается от мнения главы, что бы та ни предлагала. – Он прошел отбор. Боги дали добро, а мы должны уважать их выбор.

– Не сравнивай его с собой.

В голосе Кьяры почти слышалась боль, и я даже устыдился того, что остановил закрытие портала. Но лишь на мгновение.

– В тебе столько силы, Лорелея, столько особенного… Только подумай: больше истории неизвестны случаи, когда у получивших силу родителей рождались чародеи! Не представляешь, сколькие пытались! И вдруг появилась ты. Истинное чудо. Единственная в своем роде.

– Матушка, мы не о том… – устало обронила Лорелея.

Видно, Кьяра часто мучила ее подобными речами.

– Тебе нет подобных, – не обратив внимания, продолжила она. – Быть может, в тебе проснулась сила божества, а мы с твоим отцом приписали заслуги себе… впрочем, его сложно назвать отцом. Сомневаюсь, что его род наделил тебя хоть чем-то полезным.

– А он чем заслужил твою ненависть?

Я бы многое отдал, чтобы увидеть, как злится Лорелея – а она, судя по голосу, начала закипать.

– Он ужасный человек.

– И все же ты полюбила его настолько, что принесла в мир его дитя. Разве от посредственного союза родился бы такой удивительный, по твоим словам, ребенок? Половина во мне – от него.

Кьяра вздохнула – тяжело, обреченно, – и о стол что-то тихо ударилось, будто она опустила на него бокал.

– Не будь к нему так добра.

– Почему же? – Я изнывал от любопытства настолько, что воображение представляло взору самые разные картины: и горящие огнем глаза, и полчища теней, танцующих вокруг Лорелеи, и шипящие змеи, в которых обратились ее пряди. А что, если волосы от злости растрепались, и строгая прическа обернулась неряшливой копной? Впрочем, последний вариант был самым маловероятным. – Знаешь, если взглянуть повнимательнее, вы до невозможности похожи. Если бы моим воспитанием занимался он, уверена, я выполняла бы ту же роль, что и сейчас. Вам обоим нужно только одно – вести за собой других. Такова ваша натура. Может, я занималась бы иной работой, но…

– Какая муха тебя укусила? – произнесла Кьяра строже, будто ругала дочь за то, что та испачкала новое платье, – совершенно буднично. – Если тебе близки его методы, можешь занять место его ученицы, пока оно свободно.

– Ты меня не слышишь. Как и всегда. – Лорелея, судя по звуку, сделала пару шагов и открыла дверь, но так и не ушла. – Потому-то тебе и не нравится Эгельдор. Его ты тоже никогда не слушаешь. Потому что он, как и я, слишком похож на вас двоих, но его тебе не удалось приручить.

Дверь закрылась. Кьяра тихо выругалась и скинула что-то со стола. Я вздрогнул и, воспользовавшись моментом, незаметно закрыл портал. Никогда раньше я не слышал от Лорелеи чего-то подобного – где-то в середине разговора хотелось даже присвистнуть и поаплодировать. К тому же я впервые получил намек на то, кем был ее отец. Думал, о нем не говорили потому, что тот давно сгинул – такую дочурку пережить сможет не каждый. Но теперь я точно знал, кто он.

И – да простят меня Семеро – это уморительно.

Глава 3

В тело вонзались сотни и тысячи взглядов, желавших разорвать меня на куски. Я стоял посреди площади, привязанный к позорному столбу – дикарство, к которому давно не прибегали, – раздетый, трясущийся. Прохожие бросались гнилыми овощами и сырым мясом, которое, долетая до цели, шипело и дымилось, будто даже ему претило меня касаться. Воздух стал густым, смрадным. Я знал, что это сон: не узнавал место, не мог разглядеть лица, плохо слышал слова. Знал, что исчезнет страх перед разъяренной толпой – появится и дорога, что уведет меня прочь, и дверь, что поможет скрыться.

Но я боялся. Так сильно, что забывал дышать.

Глашатай – палач, судья? – что-то крикнул, народ взревел, пошел волной. Чьи-то руки упали на грудь, схватили меня за лохмотья и затрясли. Голова моталась из стороны в сторону. Пейзаж закрутился, стало дурно. Я пытался пробудить хоть толику магии, взвывал к ней со всем отчаянием, которым был напитан, но она покинула меня. А если и осталась, то не желала помогать.

Что-то больно прошлось по ладони, хватка веревок ослабла, и я понял: кто-то разрезал путы. Следовало обернуться и отблагодарить спасителя, попытаться рассмотреть его черты, спросить имя, но распаленный страхом инстинкт заставил наброситься на ближайшего обидчика и сдавить руками его шею. Все кошмары заканчивались этим. Худший способ убийства, к которому может прибегнуть чародей. Прямое доказательство его беспомощности.

Жертва захрипела, задергалась, а затем… ударила меня в грудь так, что я отлетел. Перед глазами был уже потолок, не небо. В воздухе висел запах воска и поленьев из камина, а еще шалфея, которым одна из служанок якобы тайно окуривала мои покои – пыталась помочь, и я позволял, вот только мою душу шалфей не возьмет.

А где-то в стороне кто-то надрывно кашлял.

– Больше те…бя бу…дить не бу…ду, – проблеял Тобиас, и я тут же сел, чтобы подтвердить догадки. Он потирал шею руками.

– Мы окончательно перешли на «ты»? – попытался отшутиться я.

– После такого-то?

– Ты прав… Живой?

Тобиас усмехнулся и снова зашелся кашлем.