Волны и джунгли - Джин Родман Вулф Страница 50

Точно так же, по-моему, обстоит дело с Матерью. Матерь обитает в море, а Взморник рассказывала, как время от времени пряталась в ее чреве, словно речь шла о поисках убежища в Великом Мантейоне, во Дворце или в другом столь же огромном здании. Возможно, поклонявшиеся Матери бросали предназначенные для нее жертвы в волны, а не сжигали на алтарях (но это, конечно, только мои догадки). Несомненным представляется, что Прежний народ – «Соседями» я их в то время еще не называл – поклонялся ей, и что народ этот исчез, но исчез вовсе не без остатка.

Матерь ждет.

Чего ждет? Не знаю. Быть может, возвращения почитателей. А может, нашего обращения к ней – отчего нет?

А может, просто-напросто смерти. По-моему, некогда она принимала образ женщины из Прежнего народа, чтоб Прежние полюбили ее. Теперь здесь живем мы, и посему она вылепила для меня образ женщины нашего, людского рода, да такой, рядом с которой Синель – что ребенок, умеющей петь и говорить со мной. Однако за этим обличьем таилась древняя богиня моря, не принадлежащая ни к нашему роду, ни к роду Прежних, еще незнакомому, неизвестному мне в те дни.

Когда-то была у меня игрушка, деревянный человечек в синем плаще – тянешь за нитки, движется. Играя с ним, я заставлял его ходить, кланяться, говорил за него… практиковался, пока не возомнил себя великим искусником. Но однажды увидел, как за палочки с нитями взялась мать, и мой деревянный человечек принялся салютовать младшей из сестренок куда искуснее, чем в моих руках, и неудержимо смеяться, запрокидывая назад голову, и плакать, пряча лицо в ладонях. Да, с матерью я об этом ни разу не заговаривал, но как же зол был, как посрамлен!

* * *

С тех пор как я в последний раз брался за перо, прошло довольно много времени. Сколько, точно сказать не смогу. По просьбе посланников отправившись в Скани, я большую часть лета провел там, а ныне вернулся в роскошный, просторный дом, выстроенный для меня согражданами, а за время моего отсутствия вдобавок изрядно расширенный. Западное крыло, как мне сообщили, разнесло в щепки бурей, однако, отстроенное заново, оно куда больше и прочней прежнего: идешь вроде бы знакомыми комнатами и чувствуешь себя так, будто за время отлучки ссохся.

Бури усиливаются. Зеленый в небе просто огромен. В народе говорят, точно глаз демона… а на мой взгляд, он так велик, что, глядя на него, я невольно вспоминаю былые дни. Порой мне даже кажется, будто ноздри щекочет вонь гнили, а всюду вокруг снова деревья, что пожирают деревья, пожирающие деревья. Что же до буйного пения ветра, оно неизменно напоминает другие времена, заставляет вспомнить, как мы с тобою, Крапива, строили себе дом и мельницу…

Мальчишкой я грезил, мечтал о тебе. Затем ты разделила со мною жизнь, а я разделил жизнь с тобой, и вместе мы дали начало новым жизням. Кто может сказать, чем все это закончится? Только он, Иносущий. Он мудр, Крапива, так мудр… и посему справедлив.

Вот и сейчас за окном моим поет ветер. Ставни распахнуты настежь. Огонек лампы мерцает, коптит. Сквозь открытое окно виден Зеленый, но через час или около он скроется с глаз, уползет за край рамы. Хочется крикнуть тебе: жди, дескать, приливных волн, но приливы, вне всяких сомнений, уже начались. Возможно, пока я пишу эти строки, бревенчатые стены нашего домика кувыркаются, пляшут в воде. Время есть море куда больше, просторнее нашего моря. Ты понимала это задолго до моего отплытия, а я понял здесь. Токи его сметают с пути любые стены, а того, что сметено волнами времени, заново не отстроишь.

Ни большим.

Ни меньшим.

Ни даже таким же, как было.

* * *

Вижу, перед тем как отбыть в Скани, в это славное, однако изрядно прогнившее поселение, я описал, как мы со Взморник спали, уютно устроившись под фордеком шлюпа, а Малыш спал у нас в ногах или порой притворялся спящим, чтоб побыть с нами рядом, и успел рассказать, что спать нам довелось недолго.

Да, так оно и случилось. Помню, как лежал на боку, а после перевернулся на спину, чтоб слушать в оба уха. О пении ветра я писал тоже, но не уверен, что вправду слышал его хоть раз до той самой ночи, сколько б ни полагал, будто слышал. Чтобы воистину услышать песнь ветра, как я той ночью, ее, наверное, нужно слушать в точности так же, лежа на спине в приплясывающей, качающейся лодке посреди необъятно широкого моря, возле женщины куда младше тебя годами, спящей под боком.

Ветер тоже принимал облик женщины. Порой становился женщиной наподобие генералиссимы Мяты, невысокой, с опрятным, чистым, открытым лицом, женщиной в развевающихся черных одеждах верхом на белом скакуне невиданных статей, поющей на скаку, слово пламя, увлекая за собой тысячу свирепых бойцов, скачущих либо волчьим наметом бегущих следом, паля и перезаряжая оружие без остановки, а останавливаясь лишь затем, чтоб принять смерть.

Порой же ветер оборачивался женщиной наподобие рослых гордых тривиганток, галопом мчащихся вдоль Солнечной улицы, подняв головы и склонив вперед пики; женщин, поющих своим чудесным коням, коням из тех, которых нужно лишь сдерживать и вовсе не требуется подгонять… а иногда – поющей женщиной вроде лежавшей рядом со мной, женщиной из моря, поющей, как ее Матерь, женщиной, которой никому не постичь до конца, с могучими серебристо-лазурными волнами в глазах.

Чем дольше я слушал ветер, тем сильней он казался мне этими женщинами, всеми тремя, не считая миллиона прочих, пришпориваемых – быстрее, еще быстрее! – рокочущим гласом Паса. Вдруг шлюп подо мною, подхваченный рукой великана, швырнуло вперед так далеко, с такой силой, что врезавшаяся в меня Взморник в страхе вцепилась в мою рубашку, а у румпеля жалобно взвизгнул Малыш. Выброшенный из-под фордека, я тут же промок до нитки. Непроглядную темень рассеивали лишь вспышки молний, легшему на борт шлюпу всерьез угрожала потеря мачты. Я бросился было рубить швартовы, пока лодку не утащило под воду, но обнаружил, что в этом нет надобности. Колья, вбитые мною в берег, вмиг выдернуло из мягкого дерна, и налетевшая буря погнала полузатопленный шлюп вперед, словно упущенный ребенком кораблик либо обломок плавника. В надежде выправить курс и держаться кормой к волнам я поднял штормовой стаксель, но стоило мне закрепить его, крохотный парус тут же сорвало и унесло прочь.

Писать в подробностях обо всем, что случилось той ночью, я не стану, поскольку большая часть