Абсолютная власть 5 - Александр Майерс Страница 5

В её глазах вспыхнул озорной огонёк.

— О, в последнем я, пожалуй, ещё не очень сильна. Но я учусь. И мой нынешний учитель довольно… требовательный.

— Требовательный, но справедливый, — парировал я, чувствуя, как между нами возникает та самая лёгкая, фривольная игра, которой так не хватало в мире интриг и войны.

В этот момент я отчётливо осознал, что она начинает мне нравиться. По-настоящему. Не как полезный политический актив или дочь союзника. А как женщина.

Её ум, красота, это странное сочетание внутренней силы и девичьей непосредственности — всё это складывалось в образ, что притягивал меня с силой, которой я не ожидал. И что важнее — я видел ответную симпатию в её взгляде, в её улыбке, в том, как она слушала меня, слегка наклонив голову.

Вот и отлично. Мне не помешает жениться. И возможно… возможно, именно на ней.

С Анастасией было бы не скучно. С ней можно было бы строить не просто альянс, а что-то настоящее. И её род делал этот союз ещё и стратегически безупречным. В этом странном совпадении личного и политического была какая-то правильность.

Прошло несколько дней. Мы миновали бескрайнюю тайгу, затем пошли степи, и, наконец, экспресс сделал длительную остановку в Екатеринбурге — огромном, шумном промышленном городе, дымящемся десятками фабричных труб.

— Город как город, — проворчал Секач, окидывая взглядом каменные громады вокзала.

— Давайте прогуляемся, — предложил я Анастасии. — Разомнём ноги.

Она с радостью согласилась. Мы оставили охрану с вещами и вышли на шумные улицы. После уединения вагона городской гул обрушился на нас лавиной — крики извозчиков, звонки трамваев, грохот машин. Анастасия шла рядом, её глаза горели интересом. Она не боялась толкотни, наоборот, с любопытством разглядывала витрины магазинов, лица горожан, величественные храмы и заводские корпуса.

Мы зашли в небольшой ресторанчик, где я заказал ей местные деликатесы. Мы говорили обо всём на свете — о книгах, о музыке, о её детстве и о моих годах в Тибете.

Было легко. И я ловил себя на том, что улыбаюсь просто так, без скрытых мыслей и двойного дна.

Когда мы снова устроились в купе и поезд тронулся, унося нас дальше на запад, я смотрел на Анастасию, которая, утомлённая прогулкой, прикорнула на своём сиденье, и в душе поднималось странное, двойственное чувство.

Поездка оказывалась ещё лучше, чем я думал. Эти дни стали не просто необходимым перемещением из точки А в точку Б. Они стали неким неожиданным подарком. Промежутком спокойного времени, лишённого войн, интриг и необходимости принимать судьбоносные решения.

Временем, когда я мог быть просто мужчиной, а не бароном Градовым.

И сейчас, глядя на спокойное лицо Анастасии, я с удивлением ловил себя на мысли, которой никогда бы не позволил себе раньше:

«Даже жаль, что ещё через несколько поездка закончится».

Жаль, что этому лёгкому, светлому промежутку придёт конец, и нас ждёт далеко не весёлая борьба в столице. Борьба, где снова придётся надевать маску, где каждый шаг будет под прицелом, а каждое слово — оружием или ловушкой.

Но теперь у меня был новый, неожиданный стимул. Не просто выиграть. А выиграть и вернуться к той жизни, возможность которой я вдруг увидел в этих серых глазах.

Путешествие в столицу больше не казалось мне лишь долгом или необходимостью. Оно стало первым шагом к чему-то новому. К чему-то, что, как я теперь начинал понимать, мне было отчаянно нужно.

г. Владивосток

Бумага. Это было излюбленное оружие Альберта Игнатьева. Не клинок и не пуля, а аккуратно составленный документ, подкреплённый печатью и ссылкой на соответствующий параграф Имперского уложения.

И это оружие было куда смертоноснее любого арбалета или заклинания.

Он сидел в своём кабинете, вдыхая запах старого дерева и безраздельной власти. Перед ним лежало прошение от канцелярии генерал-губернатора Базилевского о выделении средств на «укрепление оборонительных рубежей в свете возросшей угрозы с Расколотых земель». Сумма была внушительной.

«Спешит, бедный Филипп Евгеньевич. Чувствует, что почва уходит из-под ног, — с наслаждением думал Игнатьев. — Но мы знаем, куда на самом деле утекут эти деньги, не так ли? Прямиком в бездонные карманы Градовых и их прихлебателей».

Он взял ручку, но не для того, чтобы подписать прошение. Он начал писать резолюцию. Каждое слово было отточенным кинжалом.

«К прошению генерал-губернатора Приамурья Ф. Е. Базилевского. Учитывая значительный объём запрашиваемого финансирования и отсутствие детализированной сметы расходов, а также принимая во внимание последние отчёты Ревизионной комиссии о нецелевом использовании ранее выделенных средств на инфраструктурные проекты в регионе (дело № 407-Б), в удовлетворении прошения отказать. Требуется предоставление исчерпывающего технико-экономического обоснования, плана-графика работ и отчёта о целевом расходовании предыдущих траншей. До устранения замечаний финансирование приостановить. Директор Дворянского Ведомства Приамурья А. А. Игнатьев».

Он поставил свою подпись с таким наслаждением, будто вырезал её на груди врага. Отсутствие сметы было классическим приёмом. Игнатьев знал, что в условиях аврала детальную смету готовить было некогда.

А «нецелевое использование» в деле № 407-Б… это была его личная находка. Год назад, ещё при Наумове, небольшая сумма действительно затерялась при ремонте моста. Дело было почти закрыто, но Игнатьев извлёк его, раздул и придал нужный оборот. Теперь это был его козырь.

Но одного лишь его решения было мало. Его могли оспорить. Нужно было закрепить успех на всех уровнях.

Первым, кого вызвал Альберт, был начальник финансового отдела ведомства, старый чинуша по фамилии Сидоров. Тот вошёл, нервно потирая руки.

— Олег Иванович, — начал Игнатьев, не предлагая ему сесть. — Мне поступили тревожные сведения о финансовой нестабильности в казне ведомства. Не могли бы вы предоставить мне справку о том, что на данный момент свободные средства отсутствуют и выделение крупных сумм невозможно без ущерба для других, не менее важных программ? Например, для программы поддержки малоземельных дворян?

Он внимательно посмотрел на Сидорова. Тот молчал, будто ожидая продолжения.

— Я слышал, у вашего зятя как раз возникли проблемы с займом на его имение. Было бы обидно, если бы программа поддержки внезапно… заморозилась, — закончил Игнатьев.

Лицо Сидорова побелело. Он всё понял с полуслова.

Через два часа на столе Игнатьева лежала нужная справка, подписанная и заверенная печатью.

Следующим стал председатель Ревизионной комиссии, молодой и амбициозный барон Волконский. Он считал себя неприкосновенным благодаря связям в столице.

— Барон, — сказал Игнатьев, когда тот вошёл с надменным видом. — Ваша комиссия проделала столь выдающуюся