Криндж и Свидетели Пиццы - Харитон Байконурович Мамбурин Страница 49

— «Не тупи, молодой! И булки расслабь», — посоветовал мне инопланетный суперпенсионер, — «Я-то смотреть буду, а вот ты… В общем, поехали!»

Успокоиться особо не вышло, даже подумать «мама!» не получилось. Чернота глаз необычного существа бросилась на меня, разворачиваясь бескрайним пологом, сомкнулась и… куда-то унесла.

Меня выкинуло на войну. Грязь, разрывы, привычная глухота в ушах. Нечленораздельные крики. Привкус крови на языке. Визг рикошетов. Тело знает, что делать, обычное человеческое тело в грязном камуфляже. Перехватив винтовку, оно бежит по окопу, пригнувшись, отталкиваясь плечом от стенки. Держаться у неё — повышает шансы. Здесь нет ничего, кроме шансов. Впереди сидящий солдат, содравший с головы каску и смеющийся в небо. Воняет мочой. Его руки пусты, а значит, можно просто перескочить и бежать дальше. Скоро поворот, так что и в спину не выстрелит, если с ума сошёл.

…пути? Куда я бегу? В окопах, вроде, воюют. Какая боевая задача?

Поскальзываюсь, падаю мордой в грязь, успевая закрыть глаза, до того, как это жидкое дерьмо обмажет мою рожу. Ошибка. Под веками чернота, она снова окутывает всё.

Сцена, стою на ней с гитарой, ору в микрофон, софиты жарят как в аду, передо мной безумствует толпа. Толпа? Нет. Три с половиной миллиона человек, живой концерт в Берлине. Пою, надрывая глотку, выдавая всё, на что способен. Зажигаю. Гитара воет от драйва, мокрые волосы то и дело шлепают по лицу и груди, когда трясу башкой. В голове то и дело проносится ехидная мысль, что за концерт, этот концерт, я получу бабок больше, чем зарабатывает десяток человек за жизнь. Нормальных таких человек, с высшим образованием, женой, детишками, прочим дерьмом. Не таких как я.

Три с половиной ляма рыл, хавающих моё дерьмо. Вживую. Это не заводит, это бесит, от чего выдаю еще больше драйва. Я жрал дерьмо, потому что не было выбора. Эти ублюдки пришли жрать моё дерьмо, потому что у них выбора чересчур дохрена.

Софиты жгут, я жгу. Это единственное, что я умею. Вечером буду сидеть выгоревшим и набуханным, а какая-нибудь молоденькая шлендра, прорвавшаяся в гримерку всеми правдами и неправдами, будет насасывать мой член, пища от восторга и кончая сама по себе. Это будет её гребаный выбор…

Волосы в очередной раз закрывают мне обзор, снова наваливается чернота.

Мерзкое внутреннее ощущение Джека Регала сменяется бесконечной мукой одиночества, серой пустотой, тянущей бездной. Но всё это внутри. Снаружи… снаружи я, в теле Яго, стою… где-то. Неба нет, это подземелье. Под ногами небольшая скользкая кочка, а вокруг неё огромное флюоресцирующее озеро. Крайтекс, странная жижа, необходимая ашурам. Их не существует пока что, а вот крайтекс — есть. Ядовитый, гадкий, ненужный.

Меня попросили с ним разобраться. Маленькая женщина мутант, пораженная целой россыпью светящихся пульсирующих фурункулов. Награды не будет, за эту услугу меня просто примут в племя.

Не примут, я знаю. Сколько бы я не помогал, не носил тяжести, не оборонял других от мутантов, бандитов и прочих опасностей, меня не примут. Будут расценивать как дар небес, должника, обязанного им угождать, чужака, зарабатывающего на свой постой. Так было и раньше, десятки раз. Нуждающиеся согласны лгать, но не любят платить по счетам.

Я ничего не делаю с крайтексом, хотя могу. Вместо этого, погрузившись в ядовитую жижу, начинаю рыть дно в месте, которое чувствую. Если пробить полуметровую корку, вся жидкость быстро уйдет ниже. Там много полостей, ей хватит надолго. Если я не могу заполнить пустоту внутри, то заполню её снаружи. Полуживая мерцающая дрянь имеет столько же прав на существование, сколько их имеют полуживые мутанты наверху. Только, в отличие от них, она меня не обманывает.

Ладони, которыми я оттираю крайтекс с лица, несут в себе черноту.

Вереница видений продолжилась, низводя меня по спирали вниз. Холодный, почти бесчувственный Хемсворт, оживающий только когда над головой свистят пули. Желчный и токсичный Джек Регал, смеющийся в лицо миру, отвергающий всё хорошее. Бездонно-апатичный Яго, бродящий по самым отравленным, самым искаженным местам в мире. Один за другим, чернота и вспышка нового воспоминания, карусель одинаковых наборов эмоций…

…одинаковых.

…всегда одинаковых.

Но, такого же не бывает? Эмоции не могут быть одними и теми же в самых разных воспоминаниях? Они же, эти вспышки, были кусками их жизней. Люди думали, что-то делали, строили планы. Вместо этого…

«Ты прав, здоровяк», — ясный голос деда, задумчивый, но бодрый, — «Так не бывает. Да и ты — не эти гаврики. Кажется, нам надо вниз, но… не так?»

«А как?» — вяло думаю в ответ измотанный путешествием я.

«Хм. Как ты любишь говорить? Сожми зубами яйца в кулак, парень! Сейчас будет трясти!»

Не успеваю даже булькнуть в ответ, как чернота наваливается с невероятной силой. Только теперь она не закрывает всё, чтобы тут же отступить, показывая новую сцену, она вдавливается в меня волной, унося куда-то в глубину, в самое начало, в мертвую неизвестность. Хочется дышать, хочется прекратить, вынырнуть, сопротивляться, но я давлю в себе все импульсы, позволяя тугой и душной неизвестности действовать так, как та считает нужным.

Это срабатывает. С громким звуком порванного бумажного пакета чернота, только что неумолимо раздавливающая моё «я», пропадает, а сам я падаю вниз, с совсем небольшой высоты… в куда?

В диван.

Комната, ковёр на полу, ковёр на стене, черная «стенка» до потолка, массивный японский телевизор, чрезвычайно большой по размерам, с массивным кинескопом. Два кресла, диван, я. Окно, шторы, занавески. Неубранный пылесос.

Всё очень и очень знакомо. Невероятно знакомо. А еще эмоции. Я взволнован, я испытываю облегчение, я…

— Живешь! — с тем же треском бумажного пакета в воздухе, прямо посередине комнаты, материализуется маленький сморщенный инопланетянин. Его рот, похожий на анус печальной курицы, неподвижен, но живой старческий голос слышен прекрасно.

— Сам ты анус ходячий! — брюзгливо фыркает старейшина, — Я на тебя сил потратил столько, что теперь пару лет спать придётся. Долдон. Ладно, всё. Сиди тихо, не мешай. Посмотрю, что тут у нас.

…и он пропадает, оставляя меня сидеть на диване. Меня…?

Тело незнакомо… и знакомо. Одетое в домашние штаны и майку, массивное, с животиком, вроде бы довольно крупное. Хочу выйти из комнаты, найти зеркало, но дверь не открывается. Можно подойти к окну и увидеть машины, ездящие мимо. Этаж небольшой, первый-второй? Неважно. Стекла не бьются, да и не чувствую боли от ударов кулаком. Дверцы у «стенки»? не открываются. Это всё — декорации. При этом я дышу, чувствую