Охотник - Борис Вячеславович Конофальский Страница 47

Одноглазому понравилось место, где он оказался. Тут было красиво. Охотник принюхался. Запахи. Его окружали сотни запахов: и отталкивающие, и манящие. Конечно, ничто здесь не пахло так же хорошо, как Госпожа, но запах Госпожи нельзя было ровнять с теми запахами, что сейчас доносил ему горячий ветерок. Это были совсем другие ароматы. От запаха Госпожи хотелось встать на колени и склонить голову. Следы, что оставила нога Госпожи, хотелось вылизывать, а от некоторых из местных запахов его пасть наполнялась слюной и начинал бурчать живот. Ему хотелось встать и посмотреть, что же это там так… приятно, так заманчиво пахнет.

Одноглазый решил обернуться, ну, насколько это позволяла нога, которую он старался теперь не беспокоить. Ему хотелось осмотреться. И первое, что он увидел у себя за спиной – это свисающие откуда-то сверху неприятные, рыхлые и липкие, тонкие куски, несомненно, живой ткани. И эти самые куски, извиваясь, быстро двигались к нему, при этом разлетаясь в разные стороны, чтобы охватить его со всех сторон. Липкие жгуты, на концах которых имелись расширения, похожие на человеческие ладони.

Одноглазый даже не успел удивиться, когда первые из них уже прилипли к его телу. Он только успел схватить один из таких жгутов…

Ту боль, которую он испытал при входе в этот мир, никак нельзя было сравнить с тем, что Одноглазый почувствовал сейчас.

Охотник был создан крепким, очень крепким. Он был готов ко многим превратностям этого мира, его кожа, на удивление прочная, надежно укрывала все его органы. Но даже через эту толстую, бугристую, серую кожу он почувствовал, как сильнейшие алкалоиды попадают в его организм и обжигают парализующей болью пораженные мышцы.

Одноглазый заревел, сам удивляясь своему голосу. А жгуты один за другим стали липнуть к нему, опутывать, закрепляясь на его коже и присосками, которые находились на «ладошках». И каждое их прикосновение обдавало его новой волной сильной боли. Он был создан охотником, это он должен был охотиться, а не на него. Одноглазый рассвирепел и от боли, и от того, что кто-то смеет воспринимать его как добычу. А еще от того, что эти липкие жгуты с присосками попытались его поднять, оторвать от земли, даже приподняли немного, побеспокоив поврежденную конечность. После этого шок от боли и неожиданности закончился, и Охотник начал сражаться.

Несмотря на обжигающую боль, он стал хватать эти жгуты руками и отрывать от себя. Но это было непросто, сами жгуты оказались не только липкими, но и скользкими, а присоски на ладошках сидели прочно. Ему, несмотря на его гигантскую силу, быстро удалось оторвать лишь одну «ладошку». Они выскальзывали из рук. А жгуты тянули и тянули его вверх, снова бередили ногу, но поднять, оторвать от земли не могли, а он, обезумев от дикой боли, стал помогать своим рукам зубами.

О! Оказывается, его крепкая шкура значительно снижала проникновение яда в организм, во рту боль была дикой, она, кажется, испепеляла его мозг, но от этого он еще больше свирепел и с рычанием рвал, рвал и рвал руками и зубами эти жгучие, липкие и крепкие ткани и оторвал четыре жгута. Когда жгуты стали рывками уходить в небо, он вырвал и пятую «ладошку». И только тогда поднял глаза… Если бы не боль в руках и шее, если бы не страшная боль и отек во рту, он, наверное, удивился бы, увидав, что от него в небо рывками улетает то самое удивительно-красивое, перламутровое и круглое существо, из которого свисали те самые страшные жгуты. Охотник тяжело дышал, глядя ему вслед. Непослушными пальцами он снова поправил ногу. Ей все-таки был нужен покой.

Света не могла успокоиться. А два ее пальца так и подергивало «электричеством». И подергивание начиналось как раз из тех двух черных точек, находящихся на кончиках безымянного и среднего пальцев левой руки, и уходило дальше в кисть.

Она, даже не подходя к окну, чувствовала, что машина так и стоит во дворе напротив парадной. Девочка собиралась сегодня мыть полы, но, налив воды в ведро, вылила ее обратно. Какая тут работа, если этот тип в машине не шел у Светы из головы? Она уже не знала, что и думать, но была уверена, что он зачем-то ее сторожит. Света перебирала и перебирала вероятные причины этой слежки, и ни одна из этих причин ей не нравилась от слова «совсем». На некоторое время она даже позабыла о голоде, который с недавних пор стал намного сильнее, чем раньше. И больше всего ее сейчас волновала мысль о том, что вскоре придется идти за братьями в детский сад. К тому времени уже стемнеет. Ну, допустим, она легко убежит от этой машины. Выскочит из парадной и сразу в арку, а за ней, через сто метров, детская площадка на полквартала, конечно, человек за ней не успеет, но вот обратно… Обратно ей придется идти с близнецами, а они не смогут бежать так же быстро, как Светлана, даже если их напугать. Ну что тут делать? Звонить папе? И что ему сказать? Что за ней следит гастарбайтер на старой машине? Ну, допустим, он отпросится с работы и придет домой, а завтра что делать? Нет, не годится… Это всего-навсего способ напугать папу. А у него в последнее время боли усилились, он и так пьет таблетки каждые четыре часа.

Может, попросить Иванову, пока она еще не ушла? И о чем ее попросить? Чтобы она подошла к машине, что стоит напротив парадной, чтобы потребовала у водителя уехать? Или что? Ну, допустим, он уедет, отъедет за угол. А дальше?

Да нет, Иванова тоже не вариант. Да и от одной мысли о том, как сиделка презрительно подожмет губы в случае, если Света ее о чем-то попросит, девочке становилось дурно.

Она взяла телефон. Уже не в первый раз. Может, полиция? Позвонить и сказать, что за ней следит гастарбайтер? Эта мысль казалась Свете самой разумной. Но опять же, она должна быть уверена, что этот тип следит именно за ней. Вернее, в этом-то она была уверена, но как в этом убедить полицейских? Девочка этого не знала.

В общем, она так и не решилась позвонить в полицию. А когда Иванова наконец ушла,