Империя рассвета - Джей Кристофф Страница 41

и слабое, и дым, что я выдыхал, едва не вышел рыданием. Какая-то мать прошла мимо, и запах её был как багор в моём нутре, а мальчик, что шёл подле неё, поднял на меня глаза и задрожал от того, что в них увидел. Я никогда не чувствовал себя так близко к пропасти, зажмурив глаза от вида людей вокруг, бури их сердцебиений, образов, затопивших мой внутренний взор: головы, оторванные от шей, глотки, разорванные настежь, как я купаюсь в том благословенном красном потопе.

А затем запели колокола.

Я открыл глаза, обнаружив себя на коленях, и посмотрел через улицу на их песнь. Я увидел изящные шпили, вздымающиеся над сгрудившимися крышами, звонящие час перед сумеречной мессой. Небо было темно, как мертводень, — огромный покров, наброшенный на небеса и удушающий свет. Но тонущее солнце теперь скрылось за Le Dôme, и казалось, собор увит нимбом пламени, пока те колокола звонили по всему городу. Средь их песни мне почудилось, я снова слышу тот голос, не один, а целое множество, звенящий в опалённых жаждой чертогах моего сердца.

Любовь — лекарство от всех страданий.

Бальзам от всякой боли.

Ответ на всякий вопрос, что стоит задать.

И тогда я понял, к чему всё это вело. Поднявшись на ноги и проведя дрожащей рукой по трескающимся губам, глаза устремлены на те шпили, что вонзались в небеса.

— Пора в церковь.

XI

НЕИСПОВЕДИМЫЕ ПУТИ

Сердце моё колотилось о рёбра, когда я ступил в великий собор. Хор спевался на хорах, и фронтоны отдавались эхом прекрасной песни. Бледные свечи горели на алтаре, камни под ногами были уложены огромными плитами, помечены колесом и изрезаны именами: Паскаль де Леон, Тирсо де Леон, Альфонс де Леон. Я понял, что все мои предки погребены под этой церковью. Что, прими я предложение деда, я однажды мог бы к ним присоединиться. Несмотря на эту мрачную мысль, на миг меня охватило чувство принадлежности, и голод внутри блаженно отступил.

Вид двух знакомых фигур в глубине нефа скоро поглотил моё спокойствие — Шарлотта и шут моего деда. Они стояли на коленях перед алтарём, омытые светом свечей, тени плясали по стенам. Стоя в сиянии витражей средь той хоровой песни, я снова, чудилось мне, услышал шёпот, отдававшийся в кровяно-тёплой тьме за глазами.

Высочайшая цель, к какой мы можем стремиться. Истина за гранью истины. Драгоценнейший дар, что когда-либо дал нам небесный Отец, — способность…

— Шевалье?

Я обернулся на голос, обнаружив старого епископа Сантьяго, приближавшегося по проходу, опираясь на затейливый пастырский посох. Он был в облачении из красного бархата, пальцы украшены самоцветными перстнями, колесо на шее сияло. Я снова посмотрел на те свечи на алтаре, на подсвечники, в которых они стояли. На оторочку Заветов. На чашу в алтаре.

Куда бы я ни глянул, оно блестело.

Золото.

— Могу я помочь тебе, сын мой? — спросил Сантьяго. — Месса начнётся лишь через час.

— Я здесь не ради мессы, старик.

— Тогда покаяние? Ты выглядишь встревоженным, дитя.

— Времена нынче тревожные.

— Мне это хорошо ведомо, — кивнул он торжественно. — И всё же любовь Божья пребывает. Как пламя Гавриила, данное собственному сыну Всевышнего, она горит светом неугасимым, и тем, кто принимает его любовь, будет даровано место в царствии небесном.

Я фыркнул, глядя на тёзку, пылающего на том огромном окне за алтарём.

— Ты и впрямь в это веришь?

— А ты, как я понимаю, нет?

Я смотрел теперь на статую Спасителя, омытую светом витражей. Вспоминая ту гробницу под Мэргенном, то открытое пророчество, ту ужасную явленную истину.

— Иногда, честно, я желал бы верить. В глубине ночи, один в постели, я гадаю, каково это — уметь не замечать лицемерия. Жестокости. Довольствоваться мыслью, что, как бы темно ни стало, как бессмысленно ни казалось, у Всевышнего есть некий замысел. — Я покачал головой и вздохнул. — Я завидую тебе, старик. Истинно завидую. Уметь смотреть на живые трупы убитых детей и заявлять: На то его воля. Бродить по бескрайним полям неглубоких могил и говорить: Он всё ещё любит нас. Глядеть в лицо жестокости, безудержной, неотомщённой, и оправдывать всё это взмахом руки и ответом на всякий трудный вопрос, что я когда-либо задавал святому человеку: Пути Господни неисповедимы.

Я оглядел епископа, клыки шевельнулись в дёснах.

— Но потом я вспоминаю, что я не младенец. Прячущийся под мягким одеялом из страха перед тьмой. Лишь трус поднимает кулак на своё дитя и зовёт это любовью. Я не назову Отцом того, кто никогда не любил меня как сына. И я бы погнушался смиренно лечь на плаху и улыбаться тому, кто заносит топор и говорит мне, что у него, мать его, есть замысел.

— Твоя ярость понятна, сын мой. Все мы выстрадали смерть дней. Но в темнейшие времена даже малейшее пламя может стать маяком. В мире, полном ненависти, мельчайший акт любви может стать искуплением. Покорись не тьме снаружи, но свету внутри. — Он повёл рукой вокруг нас: фронтоны звенели прекрасной песнью, огненное сияние лилось сквозь крылья того ангела за алтарём. — Ты омыт им даже сейчас. Жизнь. Любовь. Сделай лишь ещё один шаг, доверься ему, и он укажет тебе путь.

Сантьяго коснулся моей руки, ладонь мягкая и взгляд мягкий.

— Помолишься со мной, сын мой?

— Я скорее насру в ладони и поаплодирую.

Он моргнул при этих словах, голубые глаза блеснули. На миг старик показался по-настоящему уязвлённым и более того — разочарованным. Те шёпоты вновь зазвенели на моей коже — мольба о любви, прощении, приятии. Тогда я смягчился, проведя рукой по волосам.

— Désolé27. Это было жестоко с моей стороны. Ты просто делаешь свою работу.

— И довольно скверно, похоже. — Губы Сантьяго скривились в добродушной улыбке. — Но я не в обиде, шевалье. В жизни важно не то, что мы говорим, а то, что мы делаем. А ты сделал очень много для людей этой империи. В тебе великая доброта, Габриэль де Леон. Плащ твоего отчаяния не может вполне её скрыть.

— Ты напоминаешь мне священника, которого я знавал. Доброго брата из Сан-Гийома по имени Рафа, что давал мне терпеливые советы, невзирая на моё отсутствие манер.

Вздохнув, я протянул руку.

— Прости меня. Молю.

Епископ глянул на розы и черепа на моей коже, отливавшие