Волны и джунгли - Джин Родман Вулф Страница 40

будто на борту чего-нибудь да не хватает (особенно пресной воды), или приходило в голову, что неплохо бы обзавестись еще чем-то полезным, и мы останавливались почти в каждом поселении, попадавшемся по дороге. Малыш мало-помалу проникался ко мне доверием, и вскоре свойственный гусам ночной образ жизни взял свое: днем он дремал, но с затенью просыпался и бодрствовал до утра, что оказалось весьма кстати даже в открытом море, вдали от портов. Ветер так ровно, надежно дул с запада либо юго-запада, что я обычно крепил румпель в нужном положении, предоставляя шлюпу идти вперед под стакселем и зарифленным гротом самому по себе, а каждую ночь, прежде чем улечься спать, наказывал Малышу в случае чего-либо необычного немедля будить меня. На это Малыш согласно покрякивал (совсем как Мозг), однако, насколько мне помнится, ни разу меня не разбудил. В скольких поселениях мы останавливались, за давностью времени вылетело из головы. По-моему, за полтора месяца плавания – этак в пяти, а может, в шести.

* * *

Один из посетителей одарил меня величайшей редкостью – небольшой книжицей под названием «Врачующие грядки», отпечатанной в Круговороте более сотни лет тому назад. Представляет она собою трактат об огородничестве с особым упором на целебные травы, труд некоего врача, и хотя листать ее, изучая затейливые, раскрашенные от руки иллюстрации, пробегая взглядом избранные места, невыразимо приятно, писать я сегодня намерен отнюдь не о ней, а о влиянии, оказанном ею на эту книгу.

Полученный дар заставил меня с необычайной остротой осознать, что мой труд, сию книгу, адресованную жене с сыновьями, вполне могут читать и после того, как они, не говоря уж обо мне, уйдут из жизни. Даже Копыто с Бивнем [так!], должно быть, только-только входящие в пору зрелости, в свое время сделаются стариками вроде Мозга и патеры Реморы. О продолжительности местного года и степени ее совпадения с продолжительностью года, привычной всем нам по Круговороту Длинного Солнца, спорят по сей день, однако разница если и есть, то наверняка незначительна, а значит, лет через пятьдесят Бивень со Шкурой [так!] вполне могут умереть от старости. Спустя сто лет в живых не останется и их сыновей с дочерьми. Между тем эти слова, которые я пишу, почти ни о чем не задумываясь, ни на что не надеясь и не рассчитывая, возможно, проживут много дольше – и два столетия, и даже три, ценимые все выше и выше, хранимые заботливее и заботливее по мере того, как уходит, меркнет в глубинах истории описанный ими круговорот.

Весьма, весьма отрезвляющие мысли…

[Не стоило бы и говорить, что мы стараемся сберечь эти хроники для будущего всеми силами, заботясь как о печати с предохранением отдельных экземпляров от порчи, так и об их повсеместном распространении.

Копыто и Шкура, Маргаритка и Вадсиг]

Как жаль, что один из первых людей, заселивших Круговорот Длинного Солнца, не оставил нам хроники его освоения! Хотя, возможно, кто-нибудь да оставил, и теперь его хроника хранится в каком-либо из городов среди небесных земель, вдали от Вирона. Возможно, если такая книга действительно существует, ее – по крайней мере один-то экземпляр – привезли и сюда, на что я искренне, всем сердцем надеюсь.

В нашем городке и его окрестностях многие очень рады существованию краткого описания нашего отлета за авторством Склеродермы, а книгу, написанную нами с Крапивой, расхваливают до небес. Знаю, знаю: подобное здорово отдает похвальбой, однако это чистая правда. Они приносят нам карточки и даже то, что изготовили либо взрастили сами, потратив многие дни нелегкого труда, чтоб обменять все это на один-единственный ее экземпляр. Однако, насколько мне известно (а уж о таком-то я услышал бы наверняка), хроники основания Нового Вирона, раздела земли по жребиям и всего остального из них не начал никто. Некоторое время поразмыслив об этом, я решил сдобрить сию, собственную хронику фактами, прекрасно известными Крапиве и сыновьям: возможно, они окажутся интересными или ценными для будущих поколений. К примеру, кто б здесь, в Гаоне, даже сегодня знал о высокой стене, окружающей мантейон и обитель патеры Реморы, не упомяни я про нее?

Вспоминая наше плавание вдоль побережья, до сей, описанной мною поры кажущееся столь идиллическим, я поражаюсь, с какой быстротой здесь, на Синем, возникло великое множество новых поселений. Пассажиры каждой из шлюпок склонны обосновываться неподалеку от места посадки, поскольку разграбленную ими шлюпку в движение уже не привести, однако она еще представляет собой весьма существенный источник всевозможных припасов. Вдобавок к этому у них нет ни лошадей, ни лодок, а значит, к новому месту придется идти пешком. По этим самым причинам мы выстроили Новый Вирон в часе пешего ходу от посадочной шлюпки, доставившей нас на Синий, а пассажиры других шлюпок (кроме приземлившихся слишком близко к нам и обращенных пленителями в рабство), вне всяких сомнений, поступили в точности так же: выбор у них, как и у нас, был невелик.

Наверное, нам повезло. Там, где мы поселились, не имелось ни озера, ни реки с пресной водой, однако среди нас оказалась пара знающих свое дело колодезников, а колодец в десяток кубитов глубиной обеспечивает прекрасную (гораздо чище речной) пресную воду в изобилии. На западе у нас великолепная гавань и полное рыбы море, а строевого леса на нижних склонах восточных гор куда больше, чем когда-либо может потребоваться сотне городов размером с Вирон. Что касается самих гор, там мы, как я, по-моему, писал выше, уже добываем и железо, и серебро, и свинец.

Однако же большинству поселенцев удача так улыбнуться, думаю, не могла. К примеру, тот же Гаон от моря изрядно далек: в десяти лигах от моего кресла шумит череда стремнин, порогов и водопадов реки Нади, текущей к нам с Ханьского нагорья. Их мы зовем Катарактами. Ниже по течению находятся Малые Катаракты, далее – тропические леса да болота, а также кажущаяся бесконечной вереница чужих поселений (многие из них с нами враждуют, а некоторые враждуют со всеми вообще). В принципе доплыть от нас до моря – дело вполне возможное, однако подобного никто никогда не предпринимал и вряд ли предпримет в будущем.

Тем не менее река исправно снабжает нас пресной водой и рыбой, по берегам ее растет строевой лес, три сорта много на что годящегося тростника, камыш для плетения циновок и тому подобного, а плодородная черная пойменная земля приносит по два обильных урожая зерновых в год. Даже вблизи от поселения джунгли кишмя кишат дичью, не говоря уж о диких фруктах