Круговорот и тени - Джин Родман Вулф Страница 4

А ещё ты, о Мольпа – богиня музыки. Как же я мог забыть? Весёлая, утешительная песня мне бы вовсе не помешала. И я ведь пел, Мольпа, честное слово, пел, пусть даже не задумывался именно о тебе. О, Мольпа! Прошу тебя, Мольпа, старая добрая Мольпа, богиня воздушных змеев и детства… ведь это чего-то да стоит?

Огонёк превратился в прямоугольник – по-прежнему далёкий, крохотный, но форма его не вызывала сомнений. Свет… кому из богов принадлежит свет? Мольпе? Мольпе принадлежат осенние листья, летучие обрывки бумаги, дикие птицы и облака, и вообще всё легковесное, а что может быть легче света?

– Пасу, а? Солярному божеству… э-э… богу солнца. Ступай к свету, дитя моё, а? Правь встречь солнцу.

«А как насчёт звёзд, патера? Может, Пас заодно и бог звёзд? Нет, нет, власти над звёздами ему наверняка не дано, ведь звёзды горят вне пределов подвластного ему, Пасу, круговорота…»

И не только в мантейоне, Мольпа… однако там я мальчишкой тоже пел, пел каждую сциллицу:

Чудодейница Мольпа, с ветрами летящая ввысь,

В царство своё, в край небесных земель улетая!

Станцуй для нас, Мольпа! Спой, в кронах деревьев витая,

Ниспошли дуновенье своё, прохладный свой, ласковый…

Оборвавшись на полуслове, старинный гимн стих, смолк заодно с его одиноким надтреснутым голосом. Бог ночи и тёмных мест – Тартар. Тартар, сдружившийся с Чистиком, об руку с Чистиком расхаживавший по Вирону… Самого его за руку никто из богов не держал, идти помогала лишь палка. Интересно, а есть ли среди богов бог палок? Бог брёвен, досок, деревьев? Бог либо богиня лесорубов, плотников, краснодеревщиков? Если и да, в памяти ничего подобного не сохранилось.

Дым?

Остановившись, он потянул носом воздух. Да, дым. Дровяной. Запах слабый, но чувствуется.

Ну и жара же стояла в те дни!

Когда они только-только перебрались на Ящерицу, он пробовал коптить и солить рыбу, но рыба всякий раз портилась, тухла, можно сказать, на глазах. Наконец, не раз и не два осрамившись, он отправился к рыбакам и выяснил, в чём секрет. С тех пор запах горящих дров неизменно напоминал ему о собственных неудачах, о поедании рыбы, которую отказалась взять в рот даже верная Крапива, завершившемся лютой желудочной хворью на целых полдня. А секрет оказался предельно прост: от порчи рыбу предохраняет отнюдь не копчение в дыму (как он полагал), но сушка.

– Тартар! Слышишь ли ты меня, о Сумрачный Тартар? Склонишь ли слух к моим мольбам?

Описывая похождения Чистика, он изобразил Тартара откликавшимся на подобные призывы немедля, но здесь ведь не книга, не повесть, а посему и ответа не последовало вовсе.

Нечто вроде травы под ногами… надо полагать, хлеба. Пшеница либо ещё какие-нибудь злаки. Выходит, во тьме за Златой Стезёй, во тьме, по сравнению с коей тень – лишь её материальная тень, охлаждающая весь круговорот и даже дыхание Мольпы, выращивают хлеба?

Заяц, после гибели Крови примкнувший к генералиссиме Мяте, рассказывал об орлице и о старом мастере-змееделе, молившемся Мольпе о ниспослании ветра. По его словам, ветер не заставил себя долго ждать. И ветер, и припозднившаяся зима. Долгожданная зима, освежившая, напитавшая снегом поля, раскалённые, высохшие, словно дохлая рыба, развешенная над огнём.

А с какой силой задул ветер, каким студёным, жгуче-холодным сделался он, когда все спускались под землю!

Не то что на Зелёном. Нет, нет, совсем не то.

Поблизости взорвалась бомба, и Гиацинт испугалась, не убило ли взрывом их коня. Гиацинт… промёрзшая до костей, слегка перепачкавшаяся, столь прекрасная в тусклом свете, за пеленой вьюги, что больно смотреть! Да, Крапива отличалась бодростью духа и мужеством, однако Гиацинт блистала красотой – повсюду, в любое время, и неизменно находила новые способы сохранить красоту, даже падая с ног от усталости или визгливо ругаясь. При этом Гиацинт ненавидела всех мужчин – всех мужчин в совокупности – за всё, что ей говорили, за всё, что вынуждали проделывать ради денег, за унижения куда хуже той стухшей рыбы…

Он же, любя Крапиву – Крапиву, ненавистную матери с момента зачатия, что прямо, недвусмысленно следует хотя бы из данного ей матерью имени, завидовал патере Шёлку, взявшему в жены Гиацинт (прекрасную, необузданную Гиацинт), от всего сердца.

Споткнувшись, он рухнул с ног, вновь поднялся, от усталости не в силах даже ругнуться, устремил взгляд в сторону золотистого прямоугольника, но отыскать его не сумел. Лишь понял, насколько устал. Устал, ослаб, голова кружится зверски, а толку? Что толку?

Со вздохом опустившись на колени, он растянулся среди мягких, наполовину вызревших хлебов во весь рост.

Принадлежи Гиацинт ему, он ни за что не отправился бы на Синий, никогда не угодил на Зелёный и, разумеется, не принял бы там, на Зелёном, смерть…

Только сейчас он впервые признался себе самому, что взаправду умер, умер в медицинском отсеке той самой разграбленной шлюпки, которую столь упорно силился починить. Умер и снова оказался в прежнем круговороте, в Круговороте, где родился и рос, и иного посмертия ему не дано.

Заполучи он как-либо Гиацинт, жил бы да поживал в Круговороте Длинного Солнца по сию пору. Нет, Гиацинт он не заполучил, но вот, пожалуйста, вновь здесь… вновь здесь, только без Длинного Солнца.

Веки сомкнулись сами собой, однако закрытые глаза ни в коей мере не утратили способности видеть, и всеми его мыслями, точно насмехаясь над жаркой сушью непроглядной ночи, овладел мягкий, холодный, кружащий перед глазами снег ещё одного, другого, дня.

Откуда-то сверху донеслось хлопанье крыльев и резкий, хриплый крик:

– Шёлк?! Шёлк! Шёлк!!!

Однако он не откликнулся.

Третья из нашей компании – моя дочь, Джали. Роста она среднего, рыжеволоса и, благодаря правильному, миндалевидному овалу лица и озорной улыбке, кажущейся многим обворожительной, довольно привлекательна, хороша собой. Едет она на белом муле, а под пушистым, широким и длинным плащом из меха снежной кошки, доходящим едва ли не до каблуков её козловых сапожек, носит тёплое шерстяное платье. Несмотря на всё это, от холода она вяла, медлительна, сонна и всерьёз (как и я сам) опасается замёрзнуть насмерть, подобно моей несчастной подруге, Фаве.

Талантлива Джали изрядно, но в чём именно – раскрывать сей секрет с моей стороны, пожалуй, не слишком разумно. От верёвок она освободилась немедля, как только связавшие ей руки разбойники оставили нас одних. Любые подобные узы ей нипочём, а её рослый мул белой масти относится к ней вполне терпимо, хотя и не без естественной боязливости.