Империя рассвета - Джей Кристофф Страница 34

Бледно-голубые глаза старика встретили мой взгляд.

— Вовеки.

Сантьяго улыбнулся, простирая руки к пастве.

— Ищите любовь. Принимайте любовь. Лелейте любовь. Ступайте теперь, дети мои, и любите друг друга, и живите в верном служении Господу.

— Véris, — раздался отклик толпы.

Епископ осенил себя колесом, и все в соборе последовали его примеру, кроме меня. Хор завёл свою песнь, отмечая конец мессы, паства начала расходиться. Казалось, проповедь Сантьяго наложила на них некие чары, и, хотя меня коробило от мысли, что меня отлучили за любовь, всё же кусочек моего дважды разбитого сердца воспрянул от слов старика.

Я снова подумал о моей Астрид. О моей прекрасной Пейшенс. О радости, что они мне принесли, о благословении, каким они были. И впервые за столько времени, что я и упомнить не мог, поднимаясь, чтобы уйти, я поймал себя на улыбке их памяти.

— Шевалье.

Бормотание было тихим, но резало, как клинок палача. Я посмотрел на деда, всё ещё стоявшего на коленях, глаза устремлены на статую Спасителя над нами.

— Я хотел бы поговорить с тобой.

Я обменялся взглядом с Батистом, кивком с Лакланом, и братья мои двинулись по проходу. Целую вечность собор пустел, дед мой всё это время преклонял колени. Но наконец мы остались одни — старик ещё на коленях, а я гляжу вверх на сына Бога, перед которым больше никогда не преклоню колен.

Я отвинтил крышку фляги, вздохнув, когда обнаружил её пустой.

— Тебе хорошо служит мастер-кузнец Кортес?

Я посмотрел на деда, теперь поднимавшегося на ноги. Снова меня поразила мысль, как хорошо он состарился, — широк в плечах и твёрд рукой. В юности он, верно, был грозным воином: они с императором Александром были побратимами в былые годы, изгоняя пиратских королей Ашеве из Вечного моря. Я не мог не видеть в нём части моей мамы, а значит, и меня самого, и мне было тошно и горько, что он отверг её.

Чем бы мы могли стать, гадал я, если бы ты лишь любил меня?

— У месье Кортеса кузнечное искусство, какого я никогда не видел. Мне служат хорошо, барон. Merci.

Дед кивнул, осенив себя колесом. И, сложив руки, медленно подошёл к алтарю. Плащ его был длинным, чёрным, расшитым золотыми львами, и облик его был царственным, когда он смотрел на сына Бога.

— Когда ты отправишься на свою охоту?

— Как только закончат работу Кортес и Батист.

— Ты знаешь, где можно найти твою добычу?

— К востоку от Випера. К северу от Рейнджера. Дальше — не уверен.

— Месяцы назад мы получили весть о твоей добыче.

Дед протянул записку, запечатанную единорогом дома Августин. В былые годы тот воск был бы имперски-жёлтым, но, поскольку цветов, чтобы окрасить его, не осталось, печать была бела, как голуби, бледна на фоне золотых колец, украшавших его руку.

— Фабьен Восс взял Изабо, — сказал он. — Он пробил городские ворота и перебил всех внутри, добавив ещё тел к своему Несметному Легиону. Он наверняка повернёт к Сан-Максимиллю, когда вновь падёт зима, а за Щитом Августина — к самой столице.

Нутро моё перевернулось при этой вести: Восс уже продвинулся южнее, чем я мог надеяться, а мы всё ещё были в месяцах от его пят.

— Тогда отчего же ты не выступил на помощь императору? Ты его побратим.

Дед фыркнул.

— Александр III мёртв, Габриэль. Мои клятвы умерли вместе с ним.

— Мёртв? — прошептал я, и нутро перевернулось. — Как? Когда?

— Чёрная лёгочница. Три месяца назад. Изабелла правит императрицей одна. — Он нахмурился, глянув на записку. — Хотя юный принц Филипп определённо пишет так, будто его царственный зад уже водружён на Пятисложный трон.

— И всё же, дедушка, у тебя здесь армия. Чудо-оружие из твоего горна. Если Восс возьмёт Августин, как скоро он повернёт…

— У меня свои стены, которые надо держать. Этот город — драгоценность, желанная каждому лорду крови в Элидэне, а наши владения изрезаны гниющей нежитью. Мне с трудом удаётся оборонять собственные земли, не говоря уже о землях дома Августин. — Он расправил плечи, глядя на того ангела из витражного стекла и огня. — Я надеялся… что ты будешь оборонять их со мной.

Он глубоко вдохнул, глядя на меня глазами моей мамы.

— А однажды — вместо меня.

Я моргнул при этих словах, нахмурившись.

— …В каком смысле?

— Сыновья мои мертвы. Не людям постичь замысел Божий. Но в своей неизъяснимой мудрости царь небесный оставил меня без наследника.

Я покачал головой, едва не сражённый осознанием того, о чём он просил.

— А… а как же Шарлотта?

— Кузина твоя храбра. Дерзка. В том нет сомнений. — Он глянул на мерцающие свечи. — Но было бы неразумно отдавать Шарлотте власть над городом, который она едва не испепелила.

— Ты выбросил мою мать на холод, — выплюнул я, шагнув к нему. — Не послал ни единого письма, ни одной, мать его, монеты. Ауриэль де Леон умерла в грязи, в которой ты её оставил, а теперь ты просишь меня править, когда тебя не станет? Её полукровку? Её ублюдка?

Дед вынул из плаща свёрток пергамента и бросил его на пол. Письма, понял я. Перевязанные красной лентой и скреплённые его печатью. Десятки.

— Все возвращены нераспечатанными, — сказал он. — Непрочитанными. Я умолял дочь вернуться, Габриэль. Но гордыня всегда была проклятием нашей famille. Теперь я отбрасываю её, умоляя тебя об этом.

Я встретил его взгляд, увидел гнев и печаль, выгравированные в тех чёрных глубинах.

— Каков бы ни был твой отец, ты кровь моей крови. Герой народа. Знаю, по мне не скажешь, но я стар, Габриэль. И в снах моих в последнее время я видел тебя. — Он указал на витражное окно, на того ангела и его горящий клинок. — Ты стоишь, а тёзка твой за тобой, крылья укрывают тебя, его меч в твоей руке, когда ты занимаешь своё место на троне предков. Покуда де Леон держит на своём троне веру Божью, Город Львов не может пасть. Так обещал нам Ангел Гавриил. Так было всегда.

Я не знал, что обо всём этом думать.