Абсолютная власть 5 - Александр Майерс Страница 33

— Завтра, — сказал я, и мой голос прозвучал над стихающим гулом. — Завтра они нас услышат!

Я сошёл с крыльца, и толпа почтительно расступилась, образуя коридор. Люди протягивали руки, желая коснуться того, кто дал им голос. Я шёл, чувствуя тяжёлую ответственность.

Я вырвал эту аудиенцию силой, напугав Совет Высших возможным мятежом. Теперь нужно было сделать так, чтобы она стала не концом, а началом настоящей войны за спасение империи.

И враг в этой войне был не только в разломах. Он сидел в позолоченных креслах в самом сердце столицы. И завтра мне предстояло посмотреть ему в глаза.

Глава 12

Тяжелые решения

Альберт Игнатьев наблюдал за развитием событий из своего кабинета в Дворянском ведомстве, как шахматист наблюдает за особенно сложной партией. За окном уже третьи сутки стояла, гудела и время от времени предпринимала робкие попытки наступления так называемая забастовка.

Сначала это были просто собрания. Потом — палатки. Потом — баррикады из бочек и досок. Смешно.

«Сергей Сергеевич Бронин. Бывший учитель, ныне — председатель Гражданского совета. Головастик, возомнивший себя лидером. Думает, что его речи о „правах“ и „справедливости“ могут что-то изменить, — Альберт усмехнулся про себя. — Как трогательно. Его авторитет — единственная скрепка, которая держит эту кучу барахла от немедленного распада. Уберём скрепку — рассыплется и барахло».

Он отдал приказ не трогать митингующих первыми. Пусть сидят. Пусть мёрзнут. Пусть устают. Пусть их «гражданская сознательность» утонет в бытовых проблемах: в отсутствии туалетов, в холоде, в чувстве бессмысленности.

Полицейским был отдан чёткий приказ: держать периметр, не вступать в контакт, не реагировать на оскорбления.

Игнатьев знал психологию толпы. Ей нужно было противостояние. Лишение её этого противостояния разъедало изнутри.

Но Бронин оказался умнее, чем думал Альберт. Он организовал питание, санитарные точки, даже учредил «народную стражу» для поддержания порядка среди своих. Забастовка не рассасывалась. Она лишь твердела.

А главное — к ней начали проявлять интерес те, кого Игнатьев опасался больше всего. Издалека, с противоположной стороны площади, периодически появлялись небольшие группы конных. Дворянские дружины. Не Ярового — тот оказался умнее и держался в тени. Но какие-то мелкопоместные дворяне, чьи интересы тоже пострадали от его политики.

«Наседка Бронин высиживает не только бунт черни. Он высиживает коалицию. Чернь и мелкое дворянство. Смешно, но опасно. Пора ставить точку», — решил Игнатьев.

Он вызвал к себе нового начальника городской полиции, сменившего того, кто слишком нервничал во время первого разгона. Это был майор Глухов, бывший армейский офицер с пустым взглядом и репутацией человека, который не задаёт вопросов.

— Майор, ситуация затягивается. Мирный протест, как вы видите, постепенно деградирует. Видели, как они сегодня забрасывали ваших людей камнями?

— Было несколько инцидентов, господин, но…

— Но ничего не было сделано! — Игнатьев ударил ладонью по столу. — Это попустительство! Они видят слабину и наглеют. Скоро они не просто камнями швыряться начнут. Нам нужно восстановить порядок. Окончательно.

— Что прикажете? — Глухов встал по стойке смирно.

— Завтра, на рассвете, когда они будут сонные и замёрзшие, выдвигаем усиленные наряды. С конницей. Требуем очистить площадь в течение часа. Под предлогом… скажем, угрозы санитарной безопасности. Распространения тифа. Если откажутся — применяем силу. Но точечно. Нам нужен зачинщик, Бронин. Его нужно задержать, вместе с ближайшими соратниками. Понятно?

Взгляд Глухова остался пустым.

— Понятно. Будет исполнено.

«Завтра утром этот фарс закончится. Бронину грозит тюремная камера по обвинению в организации массовых беспорядков и подрывной деятельности. Его людишки разбегутся. Толпа, лишившаяся пастуха, станет стадом и будет разогнана. А на тех дворянчиков, кто посмеет пискнуть, заведём дела о поддержке бунта. Идеально».

Но утро показало, что Игнатьев в своей расчётливости допустил одну, фатальную ошибку. Он недооценил степень отчаяния людей и степень их организации.

На рассвете стража выдвинулась развёрнутым строем, с конными отрядами по флангам, с дубинками, щитами и — что было ново — с несколькими десятками стрелков, занявших позиции на крышах окружающих зданий.

Толпа, вопреки ожиданиям, не спала. Она ждала. Бронин, видимо, имел своих информаторов в ведомстве. Люди стояли плотной стеной за своими жалкими баррикадами. В руках у многих были дубинки, обрезки труб, колья. Они молчали. Но это молчание было страшнее любых криков.

Майор Глухов, верхом на лошади, выехал вперёд и через рупор зачитал ультиматум:

— В целях обеспечения санитарного благополучия города и пресечения деятельности незаконного сборища, требую в течение часа очистить площадь!

Из толпы вышел Бронин. Он был бледен, но держался прямо.

— Мы не нарушаем закон! Мы требуем отставки Альберта Игнатьева, прекращения произвола и созыва законного суда над ним! У нас есть право на петицию! Мы не разойдёмся, пока нас не услышат!

«Право на петицию. Тоже мне. Права даёт сила, дурак. А сила сейчас у меня», — мысленно усмехнулся Игнатьев, наблюдая из окна.

Глухов что-то крикнул в ответ, но его слов не было слышно. Он махнул рукой. Стража двинулась вперёд. Конница с флангов начала сжимать кольцо.

И тогда настал момент, который Игнатьев не предвидел. Толпа не дрогнула и не бросилась бежать. Она сомкнулась ещё плотнее. Раздался крик, и из задних рядов полетели камни и бутылки.

Щиты зазвенели. Несколько стражников упало. Строй дрогнул. Глухов, видимо, запаниковал или решил проявить рвение. Он выхватил пистолет и выстрелил в воздух. Хлопок выстрела грохнул, как взрыв.

И всё пошло под откос.

Выстрел был воспринят как сигнал. Стрелки на крышах, вероятно, получившие неясные приказы, открыли огонь.

Игнатьев увидел, как Сергей Бронин, стоявший впереди всех, вдруг дёрнулся, сделал нелепый шаг назад и рухнул на землю. Алое пятно расползалось по рубахе на его груди.

Время замерло.

На секунду воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая лишь гулом от выстрелов в ушах. Потом из толпы вырвался один-единственный, душераздирающий вопль женщины: «Убили! Бронина убили!»

Тишина сменилась каким-то всеобщим стоном, который перешёл в хаотичный, безумный гул. Толпа перестала быть толпой. Она превратилась в разъярённого зверя.

Люди с палками и камнями ринулись на строй полицейских. Их отчаяние сменилось яростью.

Полиция, не готовая к такому натиску, дрогнула и стала отступать. Конница попыталась ударить с фланга, но в узких переулках у площади лошадей встретили градом булыжников и самодельными копьями. Несколько всадников были стащены на землю и растоптаны.

Игнатьев видел, как его