Чужая стезя - Михаил Тут Страница 26

Изба была пустой. Микула уже сидел на лавке.

— Тоже слышишь? — спросил я.

— Не слышу. Чувствую.

— Что?

— Нитки натянули.

Эти волховские прибабахи сидели уже в печенках. Но может, он просто не мог объяснить лучше? Как я не мог объяснить что такое мера и как она работает или ощущается. Мы вышли без шума. Дверь не была заперта. Нас не держали. Значит, либо не боялись, либо… Либо что? Впрочем, не боялись в любом случае.

На улице деревня стояла тёплая, тёмная и мёртвая. Дым из труб ещё шёл. Собаки молчали. В окнах не было огня. Зато за деревней, у края поля, горели костры.

Мы пригнулись и пошли огородами, вдоль плетней, мимо сараев и поленниц. Снег скрипел предательски. Один раз в хлеву шевельнулась корова, тяжело вздохнула и снова затихла.

За последним сараем начинался вытоптанный круг.

Капище.

Днём его не было видно от деревни. Просто холм за полем, несколько старых деревьев, снежный бугор. Ночью там собралась вся деревня.

Все. Мужики. Бабы. Старики. Дети. Те самые дети, которые днём молчали за печью, теперь стояли в первом ряду. И снова молчали.

В центре круга возвышался двуликий идол.

С одной стороны — светлое лицо. Почти доброе. Широкие спокойные глаза, мягкая улыбка, резные лучи вокруг лба. Белая глина в трещинах дерева. С другой стороны — чёрный злобный оскал. Трещины густо замазаны углем.

Под светлым подбородком повязана чёрная лента. Как ошейник. Под черным – белая лента. Такой вот деревенский ин-янь.

Костры горели перед светлым лицом.

Потом дерево скрипнуло.

Идол поворачивался стал поворачиваться вокруг своей оси. Сам. Если конечно под землей, в подвале не сидел специальный человек, который и крутил бревно.

Идол поворачивался медленно и тяжело. С оглушительным противным скрипом.

Светлое лицо отворачивалось от огня. Как человек, который не хочет видеть, но всё равно знает, от чего именно отворачивается.

А к кострам выходил чёрный оскал. Микула рядом со мной перестал дышать.

— Чернобог.

— А днём?

— Белобог.

— Договорились и поделили деревню?

— Не должны.

— Может они – один и тот же? Просто… ну… - я не знал, как быстро объяснить Микуле кто такие шизофреники.

— Тут все не совсем так… - шепнул Микула.

У идола стояла деревянная чаша. В ней лежали зёрна, клочок шерсти, детская прядь и что-то тёмное, похожее на запёкшуюся печень. Дневные просьбы и ночные долги в одной посуде.

Вот оно, равновесие. Не между добром и злом. Между урожаем и тем, кого за него отдадут.

У костра на коленях стоял человек. Руки связаны за спиной. Лицо разбито. Тёмные волосы прилипли к виску. На груди маленький крест. Грек или ромей, в таких тонкостях я пока не разбирался. Он шептал что-то на чужом языке. Не просил. Не выл. Не торговался. Просто шептал упрямо, будто каждое слово было камнем, который он клал между собой и страхом.

Над ним стоял волхв. Не старый дед с посохом, а широкий, низкий, с бритой головой и чёрной полосой через лицо. В руках он держал молот. Тяжёлый, деревянный, с железными обручами на бойке.

Явно не для ковки. Таким удобно выбивать мозги из черепа стоящего на коленях человека.

— Его сейчас убьют? — спросил я.

Микула ответил не сразу.

— Нет. Не совсем.

— А что? Просто попугают и отпустят?

— Отдадут.

Слово было знакомое. Меня тоже не убивали, а отдавали. Моране. Теперь этого человека отдавали другому голодному богу.

— Уходим, — сказал Микула.

Я повернул голову.

— Что?

— Уходим. Это чужие боги. Чужая плата. Дед говорил: не лезь между чужим богом и чужим долгом.

— А дед говорил, что делать, если платой делают человека?

Микула сжал зубы.

— Мы не сможем.

— Возможно.

— Там вся деревня.

— Вижу.

— Ты ранен. Я после волков устал.

— Знаю.

— Тогда зачем?

Я посмотрел на связанного грека. На молот. На детей в первом ряду. На светлое лицо идола, отвернувшееся от костра.

— Потому что я уже был на его месте.

Микула закрыл глаза.

— Ненавижу тебя.

— Потом ненавидь. Не сейчас.

— Нет. Сейчас.

— Сейчас тоже можно. Но помогать всё равно придётся.

Он выдохнул сквозь зубы.

— Как?

План был плохой, зато быстрый.

— Я уведу толпу.

— Чем?

— Оскорблю их бога.

Микула посмотрел на идола.

— Какого?

— Обоих. Чтобы никому не было обидно.

— Тебя разорвут.

— Поэтому побегу быстро.

— Ты хромаешь.

— Это придаст ситуации... остроты.

Он не улыбнулся.

— А я?

— Режешь верёвки. Забираешь грека. Бежите к реке. Там лодки. Помнишь?

Микула задумчиво кивнул.

— Волхв останется.

— Постарайся, чтобы он не остался стоять.

— Я не буду убивать.

После Ратши это было важно.

— Не убивай.

— А если придётся?

— Тогда решай по ходу дела.

Молот у костра подняли выше. Пора. Я выпрямился и пошёл к кругу. Первые головы повернулись не сразу. Люди смотрели на идола, на волхва, на грека. Потом меня заметила девочка лет восьми. Она не закричала, а просто молча указала пальцем. Это было жутко. Тогда повернулись остальные.

Я вышел на свет костров, поднял руки и сказал громко:

— Эй, хозяева! А у вас Чернобог сам не жрет? Обязательно кормить нужно как младенца обоссанного?

Тишина стала плотной.

Волхв с молотом повернул голову. Даже связанный грек поднял разбитое лицо и усмехнулся. Едва заметно. Одним окровавленным краем рта. Живой еще, значит.

Я пошёл дальше.

— Или Белобог днём милостыню собирает, чтобы ночью братца кормить? Хорошо устроились. Днём светлые и добренькие, ночью темная падаль. Сами-то, как друг друга не перегрызли еще?

Кто-то зашипел, кто-то охнул.

Бородатый хозяин, кормивший нас кашей, вышел из ряда. Лицо у него больше не было добрым.

— Молчи.

— А то что? Этот пенек выкопается и за мной попрыгает, наказывать?

Я шагнул к идолу. Теперь зашевелились и забурчали все.

Я подпрыгнул, схватил чёрную ленту под светлым лицом и рванул.

Ткань не поддалась сразу. Была завязана крепко, с мокрым узлом, примерзшим к дереву. Пришлось дёрнуть двумя руками. Боль вспыхнула в плече. Лента сорвалась, и светлое лицо осталось без чёрного ошейника. Другого лица я не видел, но лента оказалась общей, с одной стороны белая, с другой – черная.

Крестьяне ахнули. Я показал им ленту высоко подняв над головой.