Империя рассвета - Джей Кристофф Страница 21

Сперва мы шли ходко, вверх по оссийскому побережью, но, как приливы и подати, весна пришла неотвратимо, и наш ход превратился в гребаное черепашье ползание. Снег стал жижей, а жижа — грязью. Дороги обратились в трясины по колено, что чавкали и хлюпали, точно чёрная смола, а хуже того, по мере таяния инея медленно открывались бесчисленные мертвецы, перебитые в зимних войнах Никиты. Наша дорога стала разверстой могилой, смердящей гнилью и дерьмом, кишащей мухами.

— Большинство легенд, на которых я вырос, были столько же о пути, сколько и о цели, историк. Но, как я уже говорил, нужен сказитель получше меня, чтобы мили нескончаемой тягомотины показались занятными. По правде сказать, как ни темна и ужасна была та дорога, мы шли неделями без особых потрясений в нашей странной новой обыденности.

Лето было в самом разгаре, прежде чем настал следующий настоящий поворот в этой повести.

В тот день мы стояли на гребне высокого подъёма, щурясь в раскисшую долину, а кое-как состряпанный закат окрашивал западные океаны кроваво-красным. Аарон отлучился на разведку в поисках добычи, а Лаклан сидел в седле, выпрямившись, и смотрел в мою подзорную трубу, пока я корпел над старой картой. Я знал, что мы уже близко к баронству Леон, но не мог быть уверен без приметы, хмурясь на пергамент и кляня под нос.

— Рыбацкий городишко там внизу, — доложил Лаки. — Вернее, то, что от него осталось.

— Может, Лайонсмут? — предположил я. — Он когда-то был где-то здесь.

— Сколько лет твоей карте? — подозрительно спросил Батист.

— Старше его самого, — пробормотал Лаки.

— Древний, а?

— Да пошли вы оба, мне тридцать три, — рыкнул я.

— Скоро тридцать четыре, коли память не врёт.

— Ну, ты всё равно старше меня, умник.

— Годами, быть может, шевалье. — Батист погладил пригожую челюсть. — Но не милями.

Я фыркнул, вглядываясь сквозь сумрак в городок внизу. Грязная, кривобокая дыра, спору нет: дозорная башня, обнесённая разбитой стеной, лупоглазые домишки, привалившиеся друг к другу, точно пьянчуги при последнем зове. Но он был достаточно велик, чтобы оказаться Лайонсмутом, — одним из городов-застав на границах обширных владений моего деда.

— Всё место выглядит брошенным, — пробормотал я.

Лаклан напрягся, привстал в стременах, указывая.

— Не всё.

Я прищурился в сумрак, и солёные ветры хлестали по шрамам на щеке. Тускло и далеко я разглядел фигуру, бегущую через тлеющие поля вокруг городка внизу.

А по следу той фигуры…

— Дай-ка, — потребовал я, забрав трубу из руки Лаки.

Мой старый ученик выхватил колесцовый пистолет, пока я поднимал трубу. Теперь я видел фигуру ближе — женщина, примерно моих лет, мчалась к городу, лицо красное. На ней была добротная кожа, сапоги до колен, чёрные, как полночь, волосы длиной с её рост струились позади. Лицо и колени измазаны грязью, руки ярко-красны от крови. А позади, рыча и кувыркаясь сквозь давно сгнившие виноградники, неслось больше дюжины…

— Порченые, — прошептал я.

— За Сан-Мишон! — вскричал Лаклан.

Он вонзил каблуки в бок Виктории, и сосья сорвалась с места, копыта загрохотали. Мы с Батистом последовали, галопируя в кильватере Лаклана, и Батист выхватил из седла сребростальной молот. Время в пути почти залечило его сломанную руку, но он всё ещё берёг её, и закалённые у горна кулаки сомкнулись на рукояти. Моя же рука сомкнулась на эфесе Пьющей Пепел, вытаскивая её в заплесневелое летнее зловоние под песнь звёздной стали.

«Аиш’да номрехаам во к-кайден на?»

Я моргнул, стиснув зубы, пока Аржен кипел подо мной. Грохоча вниз по грязному склону к бегущей женщине, я бросил взгляд на клинок в руке.

— Что?

«Аиш’да но д-д-да?» — потребовала она. «Товрем ма’хай? Со вот не демайсат, Гаврэль?»

Я снова моргнул, узнав в последнем слове что-то похожее на своё имя. Язык, на котором говорила Пью, был певучим, дивным, наделённым красотой где-то за гранью музыки, но, хотя она, похоже, по крайней мере узнавала меня…

«В-в-ванет до хавалеш, бесайд кииров, Гавр…»

— Я не понимаю ни единого, мать его, слова, Пью!

Мы влетели в лощину под склоном, дёрн брызнул позади, Аржен — машина из мышц и кости подо мной. Сквозь сумрак я видел нашу деву в беде, что неслась через поля к рыбацкому городку, а порченые настигали сзади. Мы стремительно резали ей наперерез, ещё слишком далеко, чтобы помочь, но, если бы она повернула к нам…

— Сюда, мадемуазель! — взревел Лаклан. — К нам!

Она глянула в нашу сторону, спотыкаясь и задыхаясь, но, вместо того чтобы обрадоваться при виде спасителей, казалась сбитой с толку. Теперь, вблизи, я увидел, что на одном глазу у неё кожаная повязка, а одну сторону лица покрывает страшный ожоговый шрам. И, вместо того чтобы повернуть к нам, она продолжала мчаться, петляя зигзагом к городку. Стены были каменные, но поросли теневиком и светящейся марьиной травой, обвалились в дюжине мест. Двойные статуи львов стояли у пустой арки, ворота давно пали. Никакой защиты вовсе.

— Какого чёрта она… — Я набрал воздуху и взревел: — Какого чёрта ты ДЕЛАЕШЬ?

«К-к-хавал де’али нотата-та-та-та Гав-гавр…»

— Заткнись, мать твою, Пьющая Пепел!

Лаклан поднял колесцовый пистолет, тщательно беря на мушку вдоль сребростального ствола. И хотя полторы тысячи фунтов сосьи кипели под ним, он выстрелил точно, и пуля врезалась в голову ближайшего порченого, сорвав с черепа крышку. Серебряная дробь зашипела, гнилые мозги расписали кровавое небо, когда Лаки разрядил второй колесцовый, размозжив голову ещё одному холоднокровке в кашу.

— Назад!

Я сощурился на крик, увидел, что наша дева орёт на бегу.

— Назад, чёрт вас дери!

— Она совсем спятила, — прошипел Батист.

— Она, мать её, покойница, если мы её не догоним! — сплюнул Лаки.

Мы громыхали дальше, кони неслись на порченых, порченые неслись на неё. Дева достигла разбитых ворот, нырнув под арку к какому ни на есть укрытию за теми стенами. Мы настигали галопом, Лаклан гнал Викторию к заплесневелой изгороди на краю дороги. Но нутро моё ухало вниз, пока я разглядывал ту грязную тропу, и охотничье чутьё звенело от неправильности всего этого, а Пьющая Пепел всё кричала