Вызов брошен - Джон Демидов Страница 20

Именно поэтому во время своего вмешательства они не применяли убийственных заклинаний, а в большинстве своём просто кидали чары замедления, пытаясь хоть как-нибудь задержать наших бойцов.

К их большому сожалению земляне не были связаны таким страхом, вернее, они его не знали… Для них это был вражеский город, а они — диверсионная группа на задании.

Сержант Котов, ведомый яростью и адреналином, щедро бил прикладом «Скорпиона» по всем, кто пытался наложить на них чары, и его путь сопровождался хрустом костей и отчаянными воплями, на которые он не обращал совсем никакого внимания.

Это была страшная ситуация, где местные боялись убить, а вот пришельцы — нет. Они просто прокладывали себе путь к цели, оставляя за собой след из покалеченных разумных.

Семь минут безумной мясорубки и быстрого бега по кривым улочкам — и они вырвались на небольшую, тихую площадь, где прямо перед ними, за высоким кованым забором стоял особняк в виде внушительного, трёхэтажного здания из тёмно-серого камня, с остроконечными крышами и узкими, словно бойницы, окнами. Они нашли свою цель.

Игнатьев, тяжело дыша, поднял руку, собираясь отдать команду на штурм ворот, а в его голове уже строился план: «Скорпионами» по петлям, залить двор огнём, зачистка…

Но у судьбы оказались свои планы, и в мысли полковника вмешалась изящная башенка, венчавшая особняк Кассиана…

С этой башенки в их сторону ударил пепельно-серый луч, толщиной в мизинец ребёнка, который с лёгкостью прошёл сквозь грудь лейтенанта Смирнова, стоявшего чуть впереди, высматривая караульных.

Не было ни взрыва, ни крика… Смирнов просто… рассыпался. Его тело, одежда, снаряжение — всё превратилось в мелкий, дымящийся пепел, который тут же развеял лёгкий ветерок, и от живого человека не осталось ничего. Даже маленькой лужицы…

— ЛЁЁЁШКААА! — закричал сзади его напарник — сержант Котов, после чего его глаза налились кровью, и повернув к Игнатьеву искажённое яростью и горем лицо, он прорычал:

— Командир!.. Разреши… Разреши этих уродов поджарить⁈ Дом… дом не пострадает! Зуб даю!

Игнатьев смотрел на то место, где секунду назад стоял Смирнов, а внутри у него возник конфликт полученного приказа «сохранить актив любой ценой» и животная, солдатская ярость за потерю своего.

В конце концов он понял, что это оружие на вершине башни с лёгкостью может выкосить их всех по одному, прежде чем они прорвутся внутрь, а значит нужно его уничтожить, и сделать это прямо сейчас. Именно поэтому он коротко кивнул, после чего сказал:

— Делай! Но Кот… Дом должен уцелеть! Во что бы то ни стало!

— Не ссы, командир! Сейчас я этих уродов… — пробормотал Котов, после чего призвал из своего пространственного рюкзака три матовых блока, и начал шустро состыковать их особым образом, в результате чего у него получилось страшнейшее оружие российских гениев — «Сердце дракона».

После этого Котов с трудом поднял получившуюся бандуру, нацелил её в сторону особняка, выбрав целью проклятую башенку, его губы тихо прошептали: «За Смирнова, сволочи…», а потом он нажал единственную, утопленную кнопку активации заряда.

В этот момент, за несколько секунд до того, как микро сингулярность должна была схлопнуться, уничтожив и башенку, и часть крыши, нарушив при этом тончайшие магические связи, питающие городской артефакт управления где-то глубоко под землёй, каждому носителю в Сиале, включая ошалевшего Котова пришло одинаковое сообщение багрового цвета, которое разделило мир на «до» и «после».

Глава 9

Интерлюдия. Верховный монарх Эол.

Дворец Верховного монарха Сиалы, известный как Иллардиан, был не просто какой-то там резиденцией… Это было живое воплощение абсолютной власти и многовекового могущества, высеченное из камня и настолько сильно накаченное магией, что взять штурмом эти стены не удавалось ещё никому.

В самом сердце этого великолепия, в зале безмолвного постижения, было пусто. В нем не было ни колонн, ни каких-либо украшений… Только идеально отполированный пол из чёрного обсидиана, который подобно зеркалу отражал куполообразный потолок, на котором медленно плыли туманные изображения звёздных скоплений, а в центре этого зала, в позе лотоса, в полуметре от пола парил Верховный монарх Сиалы, известный среди подданных как Эол.

Его облик, не смотря на занимаемое положение был крайне прост: длинные, серебристо-белые волосы, правильные черты лица, а одет он был в простые белые одежды, призванные не стеснять движений.

Однако, несмотря на эту видимую простоту, было в этом зале и истинное свидетельство силы находящегося в нём существа, которое медленно кружилось вокруг него в виде двадцати колец становления, каждое из которых было желанной конечной целью для миллионов обитателей Сиалы.

Девятнадцать из этих колец переливались всеми цветами радуги, а двадцатое горело чистым солнечным золотом, и было оно настолько ярким, что как будто затмевало собой все остальные.

Перед Эолом в воздухе парил древний трактат, который не был книгой в привычном понимании. Это был кристалл, неправильной формы, внутри которого появлялись и пропадали письмена на давно забытом языке древнейшей эпохи. Эти знаки то вспыхивали, то гасли, словно пытаясь спрятаться от взгляда читающего, но Верховный не испытывал никаких неудобств, с лёгкостью перебарывая это слабенькое ментальное воздействие.

Этот трактат назывался «Песнь преображённой плоти», и его подарил Эолу один из его ближних советников — Аранион, обнаруживший его на руинах очередного «мёртвого мира» — реальности, где магия окончательно иссякла, а следом за ней угасла и жизнь.

Техника, описанная в этом трактате, была запретной и невероятно сложной даже для того, кто уже собрал двадцать колец становления, однако на высоких стадиях освоения она обещала превратить физическое тело мага в сгусток чистого, осознанного света, неуязвимого для любого воздействия — от простого меча до самых изощрённых пространственно-временных заклятий. То есть — эта техника была путём к подлинному бессмертию, а значит игра однозначно стоила свеч.

Эол был погружён в глубокую медитацию, а его сознание спокойно скользило между строками архаичного текста, пытаясь ухватить его суть, а не просто перевести слова. Проблема была в барьере, который заключался не в языке, а в самой концепции этой техники. Его разум, выросший в мире могущественной, но всё же материальной магии, с трудом постигал идею добровольного отказа от формы, которая была главным её постулатом.

«Сделай свою оболочку пустой, чтобы наполниться светом вечности», — гласила одна из строк, а вот КАК это сделать написать там не удосужились… Но Верховный даже не думал отчаиваться и злиться, потому что раздражение было эмоцией для слабых. У него впереди были десятки лет, и потому он мог позволить себе роскошь медленного,