Гонец в преисподнюю - Генри Лайон Олди Страница 2

словно видел его впервые. Господин Сэки восседал на походном стуле, словно полководец во время сражения. На нём — в смысле, не на стуле, а на господине Сэки! — было тёмно-синее кимоно с золотым узором. Голову венчала чёрная шапка чиновника. В руке старший дознаватель держал расписной веер, которым время от времени обмахивался.

За его спиной на стене, в брызгах и пене, метался в волнах упрямый карп. Презирал трудности, плыл в драконы. Интересно, подумал я, сколько карпов не доплывают до вожделенной цели? Теряют силы, идут на дно?

Пожалуй, лучше не знать.

— Торюмон Рэйден, — после долгой паузы произнёс господин Сэки. — Вы больше не служите в этой управе под моим началом.

Сперва я не понял. Потом решил, что ослышался. Потом я умер.

— Но почему? — шевельнулись мёртвые губы. А мёртвый язык добавил:

— В чём я провинился?

Мёртвый разум тем временем перебирал все проступки, какие я мог бы совершить за шесть месяцев, минувших после моего возвращения с Окинавы, и не находил ни одного, достойного столь суровой кары.

Да что там! Мёртвый разум не находил вообще ни одной провинности. Я словно хватал воздух, пытаясь спастись от падения.

Дел было мало, и все, что называется, на один укус. Нелепые случайности, допрос, вывод, грамота. Краткие описания ложились в пыль архива, чтобы утонуть в забвении.

Что ещё?

Дважды приезжал инспектор Куросава. Уединялся со мной в кабинете господина Сэки, но без господина Сэки, вежливо попросив начальство позволить нам остаться наедине. Это можно счесть виной, достойной наистрашнейшей из кар? Нет, пожалуй, нельзя. Я же не мог возразить инспектору или отказаться от беседы с глазу на глаз! Мог ли старший дознаватель затаить обиду за то, что его выгнали из собственного кабинета? Ну, допустим, мог. Затаить обиду и, не имея возможности выместить злобу на инспекторе всесильного тайного надзора, отплатить за унижение беззащитному Торюмону Рэйдену…

Если он это сделал, значит, я совершенно не знаю господина Сэки.

Что ещё?

Инспектор расспрашивал меня о моём визите на Окинаву. Заставлял повторять одно и то же, уточнял мелочи и подробности. Я ограничивался голыми фактами, ни словом не обмолвившись о догадках и подозрениях, какие не сумел бы доказать. Было ясно, что моя бездарная пьеса, обронённая в конюшне, получила ход, но обвинять кого бы то ни было вслух я поостерёгся. Второй визит Куросавы прошёл точно так же: он спрашивал, я рассказывал, повторял, пересказывал, и оба мы прекрасно понимали, о чём я умалчиваю — и по какой причине.

Судя по инспектору, он был доволен. Впрочем, его улыбка ничего не значила, он всегда улыбался. Прощаясь, он передавал мне приветы из Эдо, но не говорил, от кого эти приветы. Он не говорил, я не уточнял.

Это можно счесть провинностью? Перед старшим дознавателем?

Мёртвый разум ели черви сомнений.

— Что же я натворил? — выкрикнул я, словно ребёнок, стоящий на коленях перед суровым отцом. — Скажите, что?!

— Натворили? — удивился господин Сэки. Густые брови его поползли на лоб, как две снеговые тучи ползут на небо, грозя метелью. — Ничего. Во всяком случае, ничего сверх обычного.

— Тогда за что вы меня наказываете?

— Наказываю? Вас?!

Его удивление превратилось в изумление.

— Вы гоните меня со службы! Разве это не наказание?

— Гоню со службы? — Сэки Осаму с раздражением взмахнул веером, будто плетью. — Неслыханная дерзость! Немыслимая глупость! С чего вы взяли, несчастный, что вас гонят со службы?

— Но вы же сами сказали…

Он встал со стула:

— Я сказал, что вы больше не служите в этой управе. Не служите под моим началом. Разве это значит, что вас гонят со службы?

— А что же это значит?!

Я решительно отказывался что бы то ни было понимать.

— Это значит, — наставительно сообщил старший дознаватель, — что господин Симадзу Цунатака, князь Сацума, принял решение. И, замечу, вполне благоразумное решение, исходя из сложившихся обстоятельств. После этого он связался с первым министром Танидзаки, и первый министр одобрил решение князя. Также решение было одобрено святым Кэнсё, главой столичной службы Карпа-и-Дракона. Ну как, вы уже догадались?

Я открыл рот. Закрыл. Снова открыл.

— Мне стыдно за вас, Рэйден-сан, — господин Сэки сокрушённо вздохнул. — Даже младший писец из нашей канцелярии, взятый на работу три дня назад, уже сообразил бы, что на острове Окинава впервые за всю историю острова открывается управа службы Карпа-и-Дракона.

— Открывается, — глупо повторил я. — Впервые.

— И вы назначены старшим дознавателем этой управы, — добил он меня. — Поэтому вы больше не служите здесь, и уж тем более под моим началом. Поздравляю, Рэйден-сан, поздравляю от всей души!

— Позвольте мне вспороть себе живот! — попросил я.

— Нет уж! — Сэки Осаму расхохотался. — Ваш живот останется целёхонек! Я мучился, теперь помучьтесь вы!

Он шагнул с помоста ко мне:

— Карп стал драконом? Вот и чудесно! А вы что, думали, у драконов жизнь — сладкий мёд?

Рыба на стене ударила хвостом. С хвоста слетели капли воды — и обожгли мне щёки. Я машинально утёр лицо ладонью.

— Вы плачете от радости? — спросил господин Сэки. — Не стыдитесь, радость — прекрасный повод разрыдаться для самурая. Это так возвышенно! И не забудьте, что с вас саке для сослуживцев. Но саке потом, сперва я должен ввести вас в курс дела.

3 «Я понял, Сэки-сан»

— Вы отплываете через три дня.

— Слушаюсь, Сэки-сан!

— Так отвечать не следует. Я более не начальник, вы не подчинённый. Мы равны по положению.

— Как вы можете? Вы всегда останетесь для меня…

— Хватит! Иначе мы потратим всё оставшееся время на признания в любви. Три дня односторонних безнадёжных признаний, поскольку я вам в любви объясняться не собираюсь. В дальнейшем отвечайте так: «Я понял, Сэки-сан». Или: «Я принял к сведению, Сэки-сан».

— Я понял, Сэки-сан.

— Вы делаете успехи. Итак, отплытие через три дня.

— Я плыву один?

— Разумеется, нет. Надо быть жестоким и бессердечным людоедом, чтобы разлучить молодого самурая с его семьёй. Вы вольны взять с собой жену и ребёнка. Захотите взять ещё кого-то, возражений не будет. Это говорю не я, это говорит князь Сацума.

— Я рад. Передайте князю мою нижайшую благодарность.

— Это вы сейчас радуетесь. О наивность молодости! Как бы вскоре вам не выяснить, что самураю куда легче высылать семье деньги из далёких краёв, чем держать родных под боком! Кстати, о деньгах. Мы равны по положению, то есть ваше жалованье теперь равно моему.

— Будда Амида, будь милостив к нам!

— По-моему, он милостив к вам сверх всякой меры. Я бы на его месте был бы куда как строже. Двойное увеличение