Чужая стезя - Михаил Тут Страница 17

— Долго же ты тонешь.

Микула резко вдохнул за моей спиной.

Я не обернулся.

— Один умный человек сказал, что я не умею умирать.

Из-за берёзы вышел мужчина лет сорока. Широкий, короткошеий, с рыжей бородой. В правой руке топорик, в левой круглый щиток. На лице спокойствие, но глаза настороженные. Плохо. Такие ошибаются реже.

За ним показался худой с сулицей. Держался в стороне, на удобной дистанции. Третий стоял правее, за пнями, с луком. Четвёртого я не видел. Пятого — тем более.

Значит, трое.

— Борята передаёт поклон, — сказал рыжебородый.

— Сам постеснялся?

— У него дел много. Земля без хозяина, люди без приказа, добро без счёта. Сам понимаешь.

Память Святослава дёрнулась: Меров, двор, крики, сапоги по половицам, мать у двери, отец с мечом. Я задавил это сразу. Не время.

— Не понимаю, — сказал я. — Я мальчик утопленный. Мне простительно.

Рыжебородый усмехнулся. Лучник чуть сдвинулся. Худой с сулицей напряг кисти.

Микула прошептал:

— Слева пусто.

— Что?

— Под снегом вода. Слышишь?

— Нет.

— А я слышу.

Хороший мальчик.

Рыжебородый посмотрел на него.

— А это кто с тобой?

— Проводник.

— Волчонок Горыни, — сказал худой. — Я его видел у капища.

Рыжебородый скользнул взглядом по Микуле.

— Этого не ломать. Не хватало нам еще с волхвами поссориться.

Микула напрягся и расслабился одновременно.

— Живым тебя велено брать, княжич, - сказал рыжий. – Так что, лучше сдавайся. Хоть на своих двоих до Мерова доберешься и с целыми ребрами.

- Нести не хочется? – понял я.

Рыжий зассмеялся.

— Точно. Ты хоть и не сильно упитан, да не мелок. Сулицу брось.

— Нет.

— Тогда руки отрубим вместе с ней.

— С левой начинай. Она сегодня всё равно болит.

Рыжебородый не понял, шучу я или нет. Я тоже не был уверен.

— А мальчишку? — спросил я.

Он помолчал на полвдоха дольше, чем надо.

— Мальчишка не твоя забота.

Вот теперь стало интересно.

— А чья?

Рыжебородый не ответил. Худой с сулицей отвёл взгляд. Лучник на миг посмотрел не на меня — на Микулу. Не как на добычу. Как на вещь, которую нельзя испортить. Микула это тоже заметил. И побледнел. Эти люди боялись не его деда, а каких-то других волхвов.

— Не лезь, — сказал я ему почти беззвучно.

— Я могу...

— Можешь умереть. Они каждый в два раза тебя тяжелее.

Рыжебородый махнул подбородком.

И всё посыпалось сразу.

Худой двинулся вперёд, сулицу держал низко, наконечником в мой живот. Лучник натянул тетиву. Рыжий пошёл вбок, отрезая отход. Сзади хрустнул снег — четвёртый обходил нас по дуге. Значит, не трое.

Улица учит бить грязно. Граница — не давать себя обойти. В остальном они сходятся: благородные умирают первыми.

Я начал отступать влево. Туда, где Микула сказал “пусто”.

Худой шёл осторожно, щупая наст ногами. Рыжий заметил направление и нахмурился. Лучник выдохнул. Стрелу я не увидел. Услышал — злой свист в холодном воздухе.

Она ударила в ствол справа от Микулы, осыпав кору.

— Ниже!

Микула рухнул на колено. Худой ткнул сулицей.

Я ушёл боком. Плохо: левая рука не помогла, равновесие поплыло, наконечник распорол кафтан и чиркнул по рёбрам. Боль вспыхнула горячим светом. Рыжий в тот же миг рванулся ближе. Не ждал очереди. Умный гад.

Я отступил на полшага и специально провалил пятку в снег.

Худой увидел и решил, что я потерял равновесие. Радость мелькнула на его лице. Люди часто дохнут именно в ту секунду, когда успевают необоснованно обрадоваться. Он шагнул шире, чтобы дожать.

— Сейчас! — сорвалось у Микулы.

Я ударил не по худому. Я вбил сулицу в снег перед его ногой. Он вскрикнул и отпрыгнул в сторону. Именно туда, куда нужно. Наст проломился. Под белой коркой открылась чёрная жижа, вода, корни и грязь. Нога худого ушла вниз по колено. Он рванулся назад, но вторая поехала следом.

Древком по кисти. Раз. Ещё раз. Пальцы разжались. Его сулица выпала.

Я врезал коленом ему в лицо.

Хрустнуло. Худой ушёл в снег и воду уже без гордости, захрипел, захлёбываясь грязью, и завизжал, когда сломанный нос встретился с ледяной жижей.

Рыжий ударил сразу.Щит в плечо. Топорик снизу.

Я развернулся, принимая удар на древко. Топорик соскользнул, распорол ткань и кожу на бедре. Под штанами сразу потекло тёплое, липкое.

Неглубоко. Жить можно, артерии там нет, только сало и мясо. Хотя откуда сало уэтого тела? Еще не наросло. Лучник стрелял снова.

Почему-то в Микулу. Мальчишка дёрнулся, но больное плечо подвело. Стрела прошла над рукой, пробила котомку, развернула его, и Микула рухнул лицом в снег. Внутри у меня что-то холодно щёлкнуло.

Рыжий давил. Щит шёл вперёд. Топорик мелькал короткими рубящими ударами — видно, хорошо владеет.

Я бросил ему в лицо снег. Полной горстью. С ледяной крошкой и грязью снизу. Он ждал укола сулицей, а получил мокрую мразь в глаза. Зажмурился на полсекунды. Мне больше и не требовалось.

Древком по колену. Удар в щит — не пробить, закрыть ему обзор. Пинок в колено.

Что-то хрустнуло. Рыжий рухнул на бок, но топорик не выпустил.

Сзади скрипнул снег.

Четвёртый вышел из-за пня. Молодой. Лет двадцать, веснушки, светлые ресницы, испуганные глаза. В руках нож и дубинка. Он увидел Микулу на снегу и выбрал того, кто выглядел слабее.

— Мальца не портить! — рявкнул рыжий из снега.

Я отскочил от него и сделав вид что хочу уколоть, врезал молодому древком по горлу. Опытный бы воин на такое не повелся, но не этот. Молодой захрипел, уронил нож, схватился за шею. Я добавил концом древка в живот, выбивая воздух, потом рукоятью по затылку.

Он рухнул в снег.

Лучник начал отходить, но всё ещё держал стрелу на тетиве.

Микула, сидя в снегу, швырнул в него камень.

Плохо. Камень ушёл в сторону, но лучник моргнул, сбился, и стрела ушла выше, в ветви.

Внезапно, кто-то ударил меня сзади. Дубинкой по плечу, ближе к шее. Значит их не четверо…

Если бы попал чуть выше — всё закончилось бы коротко и глупо. Попал ниже. Боль вспыхнула белым, колени сложились, воздух исчез. Пятый был небольшим, жилистым, в огромной серой шапке.

Он занёс дубинку второй раз.

Микула закричал. Вернее, издал какой-то странный очень громкий звук.

Пятый шагнул вперёд — и снег под ним провалился.

Нет, Микула не творил чудес. Просто увидел