Волны и джунгли - Джин Родман Вулф Страница 16

Я вновь кивнул.

– Ну а, допустим, упадет… э-э… до нуля? Вовсе сойдет на нет? Ни единого духа, а? Никого. Нет, нет, пока я жив, этому не бывать… м-м… ни за что. Но допустим. Ни одного верующего. Не могли ли эти… э-э… чужеземные боги, о которых ты… м-м… завел речь, по сему поводу… э-э… разгневаться? Покарать?..

– Да нет, вряд ли, – возразил я.

– М-м? Позволь не согласиться! Весьма, весьма, не побоюсь этого слова… э-э… вероятно. Продолжим далее. Ты… э-э… мы полагаем их вымершими. Этот Прежний народ, а? Круговорот сей… э-э… обширен? Пространен? Велик. Согласен?

– Пожалуй, да.

– Колоссаль. Уже прогресс. И еще один… м-м… фактор. Небесная твердь, э? Точнее… м-м… отсутствие таковой. Одни только… э-э… так называемые звезды. Родной наш Круговорот закругляется кверху, а? Открываясь… э-э… всем взорам. Этот же… э-э… наоборот. Напротив. Закругляется книзу. Ты ведь… м-м… прибыл сюда по воде?

– Да, – подтвердил я и рассказал ему, что случилось на шлюпе.

– Воистину, воистину! Манифик… э-э… колоссаль! Одна молитва, а? Всего одна и… э-э… малая толика веры, как ты признался. Поведал… э-э… сообщил. Видишь, какова сила единственной ничтожной молитвы?! – воскликнул он и в ликовании закачался взад-вперед, что есть сил стиснув пальцами в синих прожилках подлокотники кресла.

Я откровенно ответил: кабы, мол, Иносущий не откликнулся на мою молитву – помолился бы хоть кожешкуру, лишь бы тот снизошел.

– Неблагодарность. Пышным цветом цветет… э-э… повсеместно, – вздохнул Ремора, сокрушенно покачав головой. – Однако мы… э-э… отвлеклись. Да, отвлеклись. Прибыл ты сюда… м-м… морем. Сие выяснено. Установлено. И, значит, не мог не отметить, что большая часть сего абсолютно нам чуждого круговорота от нас… сокрыта. Не то что дома, э? Полагаешь, прежнее его… м-м… население… вымерло, а? Угасло. Все вокруг так и думают. Даже… э-э… я сам. А спросишь, откуда мне знать, я… э-э… вынужден буду ответить: в точности мне сие неизвестно. Чистые… м-м… умозаключения. Домыслы. У тебя… э-э… так же? Синонимически, а?

Я лишь кивнул, втайне гадая, как бы подвести разговор к тому, о чем мне больше всего хотелось спросить.

Однако пора готовиться. Вскоре мне предстоит взрезать горло камнескоку для Эхидны и обратиться к пастве с назидательным словом.

* * *

Вижу, упомянув о молитве на борту шлюпа, я не сказал о ней ничего содержательного.

Если уж начистоту, со временем меня начал одолевать страх: Короткое Солнце садится, на ветер ни намека, на удочку, заброшенную в море, ничего не попадается вот уж который час… Конечно, запасы воды и провизии позволят, не терпя особых неудобств, просидеть в неподвижной лодке еще денек, но после этого дела мои станут плохи. Тут-то я, как уже рассказывал, и задумался о богах – решил рискнуть, помолиться. В конце концов, если боги, к которым я обращусь, меня не услышат, чья в том вина, моя или их? Оставалось сообразить, к кому из них обращаться, и вскоре я обнаружил, что убедительные доводы имеются в пользу трех.

Во-первых, Пас. Величайший среди всех богов, и, кажется, Шелк, не только мой наставник, но и верный друг, может на него повлиять.

Еще убедительнее выглядели доводы в пользу Сциллы. На Синий я прибыл из посвященного ей города, где был рожден, и плыл в Новый Вирон, также принадлежащий ей (пускай условно, но все-таки). Кроме того, Сцилла – богиня вод, а я как раз среди моря и вскоре могу оказаться без воды, годящейся для питья.

И, наконец, Иносущий, немногим хуже подходящий к моему случаю. Казалось, именно он верней остальных услышит мои молитвы. Возможно, поводов вспомнить меня добрым словом у богов маловато, но у него их больше, чем у любого другого, кого ни возьми. Вдобавок Шелк ставил его выше всех прочих, и, когда не утверждал, будто не верит ни одному из богов (в чем, правду сказать, признавался довольно часто), говорил, что верит одному только Иносущему.

На всякий случай я решил обратиться ко всей троице разом. Встал на колени… и тут у меня будто язык присох к нёбу: а как? Каким образом обращаться к ним всем совместно? Пас вполне может оказаться (или не оказаться) Шелком, по крайней мере, отчасти – насчет этого Жила совершенно прав. Дочь Паса, Сцилла, судя по рассказанному нам с Крапивой Чистиком и Синелью, своенравна, буйна и мстительна. Если какая из богинь и склонна возмутиться тем, что ее поставили на второе место, так это она.

Ну а Иносущий в то время казался мне не менее безликим и таинственным, чем бог или божества древних обитателей круговорота, нареченного нами Синим. Вдобавок к этому, он – бог изгоев и беглецов, сломленных и отверженных. Разумеется, ни изгоем, ни беглецом я себя не считал, а уж отверженным тем более – наоборот, мне предстояло взять на себя задачу, жизненно важную для всего поселения… а в таком случае что я мог ему сказать? Что не имею никаких прав на его благосклонность, но надеюсь получить от него помощь и без нее?

В конце концов я принялся молиться любому богу, какой меня ни услышит, особо подчеркивая беспомощность и безнадежность, охватившую нас, поселенцев, во исполнение воли Паса оставивших мантейоны и Священные Окна, и многое другое из того, чем дорожили.

«Сейчас мне как никогда пригодился бы ветер с запада, с севера или с востока, – твердил я этому предполагаемому богу. – Мне нужно попасть в Новый Вирон, а после добраться до Пахароку, поселения, совершенно мне неизвестного, пока их шлюпка не отправилась в полет. Самый слабенький бриз, лишь бы он сдвинул с места лодку, я приму с радостью и благодарностью!»

Закончив молитву на этом, я уберегся бы от бесконечного множества страхов и треволнений, однако сдержаться не смог. Далее я от всего сердца заговорил о собственном одиночестве, о том, как горько чувствовать себя отрезанным от людей, и прочих чувствах, овладевших мной, дожидающимся перемены погоды вот уже полдня с лишним. После этого я посулил разузнать все, что сумею, об Иносущем и о божествах сего круговорота, воздать высочайшие почести Пасу и Сцилле, буде когда-нибудь вернусь в родной круговорот, и сделать все, что в моих силах, дабы привести обоих сюда, если они до сих пор не здесь. Еще я торжественно