Чужая стезя - Михаил Тут Страница 14

Микула не ответил. Смотрел на две тонкие берёзки впереди.

Между ними висела красная нитка. Длинная, если распутать, наверное хватит на целую катушку. Тонкая. Мокрая от снега. Почти незаметная в сумерках. Но я уже видел такую: у капища, когда Горыня обновлял укрывку. Но там был недлинный обрывок.

Микула шагнул к ней так, будто увидел живого человека.

— Дедова.

Я поймал его за плечо.

— Стой. Откуда она здесь?

Он резко обернулся.

— Это дедова нитка. Значит он еще и ее мне дает…

— А что еще?

— Советы и знания. Ты не поймешь. Ты не волхв.

— Типа ты настоящий волхв… - пробурчал я. Мне стало обидно, потом я разозлился на себя, за то, что поддался на провокацию мальчишки.

Микула снял рукавицу и коснулся нитки двумя пальцами.

Глаза у него дрогнули.

— Тёплая.

Я посмотрел внимательнее.

Снег лежал на нитке тонкой белой пылью. Не таял. Не сползал каплями. Просто лежал, как на любой другой промёрзшей вещи.

— Снег на ней не тает.

— Но она тёплая.

— Значит, это не обычное тепло.

Микула покачал головой, будто не хотел слышать.

— И пахнет дымом. Его дымом.

Теперь я тоже почувствовал. Едва-едва. Горькая трава, зола, овчина, тот самый въедливый дух землянки, который, казалось, успел забраться мне под кожу.

Хорошая приманка?

— А почему спутанная и вся в узлах? — спросил я.

Микула замер.

— Не трогай, — сказал я.

Микула побледнел.

— Ты не понимаешь.

— Скорее всего. Я же не волхв.

— Если дед оставил дает, надо брать.

— Если дед оставил — да. Если кто-то взял дедову нитку и завязал по-своему — нет.

— Ты всё портишь.

— Я стараюсь не сдохнуть. И не дать сдохнуть тебе.

Он вырвал плечо.

— Ты уже бросил его один раз.

Фраза ударила точно. Ниже рёбер, туда, где не было повязки.

— Микула.

— Нет. Ты боишься. Поэтому не хочешь идти.

— Да, боюсь. Это называется мозги.

— Это называется трусость.

Вот тут я мог бы ударить его снова. Не сильно. Чисто в воспитательных целях, как слишком наглого и вороватого, но полезного прораба. Но он смотрел на нитку так, будто на другом конце действительно стоял Горыня и молча звал.

А я был чужаком. С чужим телом, чужим именем, чужой войной. В чужом мире, о котором почти ничего не знал.

— Назад, — сказал я.

Микула сделал шаг к нитке.

— Не командуй мной.

— Назад.

— Ты мне не дед.

Он резко пригнулся под моей рукой и бросился между берёзками.

— Микула!

Я выругался и кинулся за ним. Тело сразу возмутилось, но я игнорировал боль.

Вдруг нитка исчезла и оказалось, что она все время висела на кусте чуть дальше березок.

Бок вспыхнул болью. Ноги не хотели разгоняться. Но Микула был мальчишкой, злым, перепуганным и лесным. Он летел между деревьями так, будто родился не от матери, а от ветра. Еще миг и нитка не на этом кусте, а на елке позади него. Может, ее перенес ветер, а может она всегда там была и мы просто ошиблись в сумерках?

Микула бросался то туда, то сюда, будто загипнотизированный красным цветом на белом снегу.

Нитка мелькала впереди: то на ветке, то на кусте, то почти у самой земли. Красные точки в сумерках. Слишком удобные. Слишком заметные ровно настолько, чтобы Микула не потерял их. Я понял это отчетливо.

Нас не догоняли.

Нас вели.

— Стой! — рявкнул я.

Микула не остановился.

Впереди лес стал слишком ровным.

Это я заметил уже на ходу и слишком поздно. Кусты исчезли. Корни ушли под снег. Белая полоса между деревьями лежала гладко, чисто, без звериных следов и сухих травинок.

Слишком чисто для леса.

Микула вылетел на этот белый край первым.

Снег под ним треснул.

Не громко. Даже буднично.

Потом белая полоса просела — и мальчишка рухнул вниз вместе с кромкой.

Крик пришёл на миг позже.

— Микула!

Я затормозил слишком поздно. Наст под ногами хрустнул. Передо мной разверзся овраг.

Глубокий. Чёрный. С крутыми стенками, обледенелыми корнями и узкой полосой воды далеко внизу. Не река даже — ручей или промоина, зажатая камнями. В сумерках дна почти не видно, только темнота и блеск льда.

Микула не долетел до дна.

Его спасла старая берёкза, росшая боком из стены оврага. Он ударился о неё плечом, съехал ниже и повис, вцепившись обеими руками в корень. Ноги скребли по ледяной глине. Под ним было ещё саженей пять-шесть до камней и воды.

Корень хрустнул.

— Держись!

Очень умный совет. Сам бы он точно не догадался.

Микула поднял голову. На лице у него уже не было ни злости, ни гордости. Только животный ужас.

— Я не могу!

Край оврага подо мной пополз вниз.

Я отступил на шаг, бросил взгляд назад. Между деревьями красная нитка дрожала на ветру. Узел на ближайшей ветке был завязан так аккуратно, будто кто-то привёл нас сюда и теперь любовался работой.

Ладно.

Любоваться будем потом.

Я выдернул сулицу из-за спины и вогнал её в мерзлую землю под углом, рядом с толстым корнем сосны. Древко заскрипело. Не идеально. Но другого якоря не было.

Пояс. Нож. Плащ.

Руки работали сами.

Я сорвал пояс, обмотал один конец вокруг древка сулицы, второй — вокруг запястья. Корень под Микулой хрустнул снова. Он вскрикнул и прижался к стене оврага.

— Смотри на меня! — крикнул я.

Микула всхлипнул.

— Смотри на меня, сказал!

Он поднял глаза.

— Ноги в стену. Не болтай ими. И не ори.

— Я сорвусь!

— Смотри на меня!

Я лёг на живот и пополз к краю.

Снег был холодный, мокрый. Лёд под ним звенел. Каждое движение отдавалось в боке так, будто рану раскрывали тупым пальцем. Запястье, обмотанное поясом, сразу начало ныть. Не сейчас.

Край осыпался под грудью. Мелкие комья снега посыпались вниз и ударили Микулу по лицу. Он зажмурился, но корень не отпустил.

— Молодец, — выдохнул я. — Живой пока.

— Пока?!

— Не цепляйся к словам.

Я протянул руку. Не хватило. Между моими пальцами и его рукавом оставалось меньше локтя. Самое мерзкое расстояние в мире: близко, чтобы видеть, как человек падает, и далеко, чтобы его достать. Я пополз ещё.

Сулица за спиной скрипнула.

Пояс натянулся на запястье. Кожа под ним вспыхнула болью. Древко