Две судьбы Хальвдана Черного - Елизавета Алексеевна Дворецкая Страница 14

– А как?

– Я потом тебя научу!

– Мне надо сейчас! Раз уж он убил Большого Вепря, должен он мне возместить утраты! А мне нужен человек с настоящей удачей!

– Сейчас не время. Ступай, ступай!

– Не сердись на нее, Хальвдан конунг, – примирительно сказала Торгерд. – Она, видишь ли, была изрядно дружна с этим вепрем…

– Дружна? Со зверем?

– Проходи же и садись! – Исвильд взяла Хальвдана за плечо и мягко подтолкнула к столу. – Я не ждала увидеть тебя сегодня, но раз так случилось, значит, так суждено.

Она приоткрыла дверь, выпуская дым, и в избушке стало легче дышать. В двери показались два любопытных собачьих носа – и тут же исчезли, будто им что-то не понравилось. Хальвдан осторожно сел, но дальше стола, освещенного язычком пламени в глиняном светильнике, ничего не видел. Похоже, кроме этих трех женщин, здесь никого не было. Хотелось спросить, есть ли у них мужчины – мужья Исвильд и Торгерд, а может, отец Хадды. От мужчин такой семейки Хальвдан добра не ждал, но воздерживался от проявлений любопытства. В сказках нежданных гостей приходится прятать от таких лесных хозяев, чтобы не оказались за столом в качестве главного блюда.

– Вот тебе! Угощайся!

К нему подошла Хадда и плюхнула на стол грубо вырезанную деревянную миску с каким-то варевом. Рядом бросила ложку. Вид у лесной девы был самый недружелюбный. Коротко глянув на нее, Хальвдан с подозрением рассмотрел поданное угощение – в мутной жиже плавали темные комки. Он подцепил один из них ложкой… и чуть не выронил ее. На ложке лежала небольшая сушеная жаба. Не веря глазам, Хальвдан еще раз вгляделся. Первым порывом было швырнуть миску в Хадду, но Хальвдан успел сдержаться. Он хорошо помнил рассказы о таких встречах и знал, что можно делать, а чего нельзя.

Есть эту гадость он, конечно, не собирался. Но и возмущаться вслух в таких местах не следует. Хальвдан снова придвинул к себе миску и стал неспешно возить в ней ложкой, иногда поднося ее ко рту, а потом возвращая в миску. Как маленькие дети, которые играют «в жертвенный пир», но не забывают, что вместо блюд у них листья, вместо каши – песок, а вместо мяса – камни. Осуществлять эту «еду понарошку» было не очень удобно под пристальным взглядом Исвильд, сидевшей рядом, но не сумасшедший же он, чтобы положить это в рот.

– Почему ты не ешь? – через какое-то время озадаченно спросила Исвильд. – Это еда… для живых людей. Не бойся, я ведь ела в твоем доме.

– Я благодарен, – Хальвдан бегло глянул на нее, – но такая пища непривычна для меня, и боюсь, как бы она не повредила моему здоровью.

– Непривычна? – Исвильд явно удивилась. – У вас богатый дом, но я не поверю, чтобы за восемнадцать лет тебе ни разу не довелось поесть овсяной каши!

– Овсяной каши мне поесть случалось. Но… Не хотел бы я показаться неучтивым, но ты, возможно, помнишь… что в Кунгсхольме не подают на стол сушеных жаб.

– Жаб? – Исвильд вскочила и заглянула в миску. – Хадда, негодница! Что ты натворила!

Из глубины дома донесся издевательский смех.

– О Матерь Ангрбода! Сделай знак молота над миской.

Хальвдан последовал этому совету – и в миске оказалась обычная овсяная каша.

– Это мелкая мерзавка отвела тебе глаза, вот и показалось, что там жабы! Разве я бы позволила подать такую дрянь сыну Асы! Прости. Она не в себе. У нее отец погиб…

– Сожалею, – буркнул Хальвдан, пытаясь найти в сердце сочувствие. – Надеюсь, о ней есть кому позаботиться. А то она с таким нравом наживет себе несчастий.

– Она и раньше жила с нами. Сядь. – Исвильд снова усадила его. – Подайте же нашему гостю настоящей еды!

Подошла Торгерд и поставила перед Хальвданом деревянное продолговатое блюдо с кусками… сосновой коры и обгорелыми головешками. Хальвдан в изумлении взглянул на нее, но ее морщинистое лицо осталось невозмутимым – будто так и положено угощать молодых конунгов.

– Спасибо, матушка Исвильд, я, пожалуй, пойду! – скрывая досаду, твердо сказал он и встал. – Не пристало мне навязываться людям, у которых на ужин только сосновая кора и вареные жабы!

– Да уж, не стоит ночевать в доме у кровных врагов! – поддакнула из тьмы Хадда.

– Можно подумать, тот вепрь и был твоим отцом! – в досаде бросил в ту сторону Хальвдан.

– Можно подумать? – долетело в ответ возмущенное. – Можно подумать?

– Конунг, умоляю тебя, не сердись! Сделай знак молота.

Поколебавшись, Хальвдан осенил поданное знаком Тора – и увидел хлеб и козий сыр.

– Хадда, если ты не уймешься, я выгоню тебя в лес! – пригрозила Исвильд куда-то во тьму. – Конунг, сядь! Это настоящая еда! – Она взяла ломоть хлеба, разломила и откусила. – Видишь, я это ем! Вот овсянка! С молоком и маслом.

Хальвдан сел и помолчал, глядя на жесткий хлеб. Очень хотелось уйти – но куда? Сквозь щель приоткрытой двери было видно, что снаружи совсем темно, веяло холодом влажного зимнего леса. Слышно было, как капает с ветвей мокрый снег…

Еще раз сделав знак молота над хлебом и миской, Хальвдан взял костяную ложку с коротким черенком и начал есть. Жевал осторожно, прислушиваясь: не превратится ли хлеб в камень, а каша в грязь? Но вскоре голод молодого парня взял верх над осторожностью, и Хальвдан прикончил все, что было на блюде. Подумал: в усадьбе Кунгсхольм Исвильд угощали кое-чем получше, но она тоже, кажется, дала ему лучшее, что имелось в ее доме. А значит, заслуживала равной благодарности.

Пока Хальвдан ел, до него долетали обрывки тихого разговора между хозяйками:

– Только подумай, что скажет обо мне его мать, если мы отошлем его ночью в лес голодным…

– Ха, она ничего не скажет, если он вовсе не вернется домой!

– Уймись, глупый поросенок! Он – конунг, он потомок йотуна Раума и бога Фрейра, у него такая удача, что тебе с ним не тягаться!

– Благодарю вас за угощение! – сказал Хальвдан, закончив. – И приглашаю вас – всех трех – ко мне в Кунгсхольм на йольский пир. Если только медведи и росомахи не доберутся до моего кабана…

– Вы слышите! Этот негодяй предлагает мне есть мясо моего родного отца!

Не оборачиваясь, Хальвдан узнал этот голос. И его досада на Хадду почти прошла: бедняжка просто помешанная. Понятно, почему родичи, кто бы это ни были, отослали ее жить в лес с двумя ведуньями. По глазам же видно: в голове не все в порядке.

После этого возгласа в избушке настала тишина: на