Империя рассвета - Джей Кристофф Страница 12

— Сражался с грязнокровками? — фыркнул историк. — Помилуй, де Леон. Твоя попытка нагнать драмы в самом начале похвальна, но не жди же, что я поверю, будто ты боялся за свою жизнь.

— Сказано тем, кому никогда не приходилось за неё драться. Гнилые или нет, порченые всё равно вампиры, Честейн. Быстрее быстрейшего оленя, сильнее полудюжины обычных мужчин. И oui, обычным я не был. Но с тех пор, как я выкурил причастие за ужином, прошли часы, и, хотя сортирные менестрели поют, будто я был величайшим мечником на свете, мой меч лежал на камне, где упал. Голыми руками, голодный, трое против одного?

Габриэль покачал головой.

— Я уже говорил тебе: кладбища мира полны глупцов, что считали страх чем угодно, только не другом. Будь уверен, мне было страшно, Честейн.

Это Аржен дал мне простор для движения — большой боевой конь наконец вырвался оттуда, где я его привязал, и обрушил сокрушительный удар копытом на тварь-юношу, что нависала надо мной. Холоднокровка отлетел в стену, и я с криком схватил девушку за запястье и швырнул вслед за её товарищем. Тело её ударилось о каменную кладку, и гнилой раствор и кирпичи закружились в ночи, когда пара пробила стену насквозь. Но торжество моё было недолгим: древняя башня вокруг содрогнулась, стена пошла рябью, как море в бурю, и наконец прочность всей постройки сдала, и весь этот сортир обрушился мне на голову.

Аржен был достаточно скор, чтобы спастись от обвала, а мне удалось отшвырнуться от худшей его части, выпрыгнув сквозь стену, когда кровля рухнула вниз. Но я всё равно ощутил, как кирпичи сыплются мне на спину, на мою дурную башку, и беззвучный взрыв вспыхнул за глазами, когда я рухнул в снег в брызгах крови.

Что-то приземлилось на меня, кипя, шипя, — снова та порченая женщина. Сил у меня хватило перевернуть её и схватить за горло, но, пока чёрная кровь вскипала в её глазах, я почувствовал, как костлявые пальцы вплетаются мне в волосы, и взревел, когда клыки вонзились мне в затылок.

— Тут бы всё и кончилось. Легенда о Чёрном Льве Лорсона. Покорителе Багряной поляны. Спасителе Нордлунда. — Габриэль усмехнулся. — Вот была бы, мать его, потеха. Сведён на нет в самом конце троицей грязных порченых на каком-то безымянном холме посреди нигде. Но тут глухой хруст раздался у меня в ушах, мокрые брызги мозгов расписали мне щёку, а следом за ними во тьме отдалось эхо выстрела колесцового пистолета. И мёртвая девка у меня на спине повалилась прочь, а на месте её лица дымилась дыра.

Во тьме запел двуручный меч — клинок слишком большой, чтобы им владел смертный, размахнулись им с такой силой, что воздух за ним грянул. Я уловил блеск рычащего медведя на рукояти, всполох длинных золотых волос на ночном ветру. Тварь-юношу рассекло от темени до промежности, и, когда тело развалилось надвое, я увидел того, кто его рассёк, — он стоял в сумраке позади, высокий, свирепый, увитый тьмой ещё более глубокой.

Сребростальной молот опустился на женщину подо мной, размозжив её череп в кашу в снегу. Она дёрнулась раз, прежде чем застыть, и смерть, в которой ей было отказано, наконец пришла забрать её. Пытаясь подняться, я увидел теперь и другую фигуру, маячившую сквозь красную пелену на моих глазах, — большую, широкую, изваянную из лучшего красного дерева. Когда я взял протянутую им окровавленную руку, я ощутил тепло в нём. Верность. Любовь.

— Тебе стоило бы получше о себе заботиться, mon ami, — усмехнулся он.

Другая фигура кивнула.

— Однажды ночью нас может не оказаться рядом, чтобы тебя спасти.

— Аарон, — прошептал я. — Батист.

Они стояли предо мной в падающем снегу — братья по оружию и братья возлюбленные. Батист Са-Исмаэль был крупным, с бочкообразной грудью, и его некогда чёрные локоны теперь были острижены до щетины и тронуты сединой на висках. Он носил тёмную кожу, отороченную светлым мехом, длинный зимний плащ спадал с тяжёлых плеч и волочился по пятам в окровавленном снегу. Одна рука была подвязана — перелом, заработанный в Битве при Дун-Мэргенне, ещё не сросся. Тень бороды темнила его квадратную челюсть, а пригожее лицо озаряла дружеская улыбка. Но её свет почему-то уже не вполне достигал глаз, как когда-то.

Рядом с ним стоял его возлюбленный, в чёрной коже и длинном плаще цвета полуночной синевы, длинные светлые волосы струились на ветру. Юноша, которого я некогда ненавидел со всей страстью своей глупой молодости, а теперь любил роднее кровного родича. Но где прежде Аарон де Косте сражался подле меня против армий Мёртвых, теперь мой брат сам стал одним из них: его жизнь и свет похитили зубы Матери-Волчицы и притушил ещё сильнее зверь, чьё клеймо он всё ещё носил на тыльной стороне левой руки.

Чёрное сердце и тернии Никиты Дивок.

— Какого чёрта ты здесь делаешь? — прохрипел я, ощупывая окровавленную шею.

— Спасаю твою жалкую задницу, — раздалось у меня за спиной.

Я обернулся на звук сапог, хрустящих по снегу, уже зная, кого увижу. Он крался меж мёртвых деревьев, точно охотник, каким я его выучил, с дымящимся колесцовым пистолетом в руке. На нём был чёрный плащ, украшенный семиконечной звездой Сан-Мишона. Ещё четыре пистолета были пристёгнуты к груди, двуручный меч — за спиной. Песочного цвета светлые волосы выбриты снизу, плетение серебряных роз вытатуировано вдоль висков и вниз по щеке. Чернила светились серебром, и буквы В О Л Я Б О Ж Ь Я горели на его костяшках. Когда он приблизился, Аарон тихо зашипел и попятился — отброшенный эгидой угодника-среброносца, как и любой другой вампир.

— Лаклан, — выдохнул я.

Мой старый ученик сверкнул кривой улыбкой и заговорил с мягким оссийским говором.

— Видок у тебя — будто дважды в дерьмо вступили, старый ты сухарь.

— Мне тридцать три, мелкий ты говнюк.

— Вот и я о том. — Лаклан подмигнул, засовывая пистолет в бандольер. — Подсобить, старик? Три порченых — многовато для мужика твоих лет.

Я поморщился, крепко держась за запястье Батиста, пока он поднимал меня на