Рассказы 28. Почём мечта поэта? - Артем Гаямов Страница 10

– А что – архетипы? – заинтересовалась гостья.

– Дело в том, что в ли… в текстах существует всего тридцать шесть архетипов. Тридцать шесть конструкций, знаете, как бы верхнеуровневых. А все остальное уже на них крутится. И нового ничего не напечатаешь, не выдумаешь. Ну, героя назовешь иначе, ну, заголовок тексту другой дашь. А глобально-то, изнутри-то – все то же. И оттого, что каждый день столько текстов печатается – не только ведь мы печатаем, сколько по городу авторских артелей! – слабеет, слабеет серое вещество. Вот раньше – два в квартал было жемчужных текста! А теперь и двум в год рады-радешеньки.

Эстель Квантильяновна слушала, не перебивая. Все крепче сжимала перчатки – из чего, интересно? Не шерсть, не шелк. Красивая какая материя: ворсистая, с отливом…

– И что же? – наконец спросила гостья. – Как думаете с этим справиться?

– Да вот, изучаю помаленьку, – вздохнул председатель. Потеребил брошку. – Классифицирую… Думаю. Из других артелей председатели помогают.

…После ухода Эстели никакого заседания уже не вышло. Не клеилось обсуждение, особенно дрянным казался желудевый кофе, не хлопали ящики с бумагой, не стучали машинки. Покурили да разошлись, вздыхая.

Федор замешкался, складывая брикетики у камина: любил, когда все стояло ровно, все на виду. Закончив, обернулся. Увидел, как председатель курит в форточку. Смотрит в переулок, в который свернул нарядный локомобиль, увезший жемчужную Эстель из их серых будней.

– Не в гости она заходила, – произнес председатель упавшим голосом. – Проверяла.

– Кого проверяла? – спросил Федор.

– Нас. Меня, – отозвался Иннокентий без всякой интонации. Потеребил мочку уха и уставился вдаль.

– Если проверяла – зачем же ты ей про архетипы выложил?

– Да знала она и так. Они ведь мне и ли… материалы передали, чтоб сообразил, значит, что делать. Чтоб придумал что-то.

– Что за материалы? Скажи. Может, вдвоем придумаем.

Председатель погасил сигарету о подоконник.

– Да что теперь… Поздно уже. Да и тебя зачем в это впутывать? Ты печатай, печатай. Вторую статуэтку возьмешь – переселят куда повыше. – Председатель вздохнул, перевел взгляд с неба на потолок. – Иди, Федя, домой. Иди.

Федор пошел. Пошел, постукивая подошвами по асфальту, пиная носками смерзшиеся комки. Вдыхал холодный запах – терпкий, сигаретно-бесснежный. В первый раз, кажется, не торопился к паровику, в первый раз с тоской подумал о доме. О соте. О – ячейке. О «чей – я?».

Сам себе удивлялся – вяло, негромко.

Вернувшись, не захотел ни перловки, ни специй. Забыться бы, да сон не шел. Выйти бы, да холодно на улице. Согреться бы, да внутри холодно, холодно и колко внутри.

Сел за машинку. Заправил лист, передвинул каретку. Пальцы сами побежали привычно, ловко. Пощелкивали литеры, звенела в конце строчек каретка – легко печаталось, светло. Глянул на бумагу – ишь ты, накатал сколько! Вчитался – и пальцы онемели. Будто кол в позвоночник вогнали.

«Серый шелк. Горький кофе. Ласковые глаза. Кружевная шаль».

Федор перевел остекленевший взгляд на название.

«Озябшие душистые руки».

Сидел с секунду, раздавленный не страхом – ужасом. Затем схватил лист, искрошил в мелкие клочья, клочья бросил в камин, все брикеты, что попались под руку, сунул сверху, яростно зашуровал кочергой, разбрызгивая искры, шипя, дуя на пальцы. Снова бросился к машинке, закатал рукава, принялся строчить, строжайшим образом следя за каждой буквой.

«Он шел по асфальту, выглядывая в трещинах не то оправдание себе, не то причину, затуманившую голову, лишившую покоя, будто дымкой окутавшую… И вставало, вставало в памяти: как летели по небу облака, как просвечивали легкой голубизной по каемке. И голуби, полоща крыльями, поднимались, кружили… Ладони потеплели, будто сам взял в руки голубя: сизое тельце вибрировало, внутри, под крыльями, под перьями, перекатывались волны клекота. Он вскинул руки и отпустил птицу в небо, и сам задрал голову, глядя в летящие облака…»

Никакого больше не было шелка, взгляда, кофе, никакого атласного, нежного, кружевного – ни словечка! А все равно просвечивало, проскальзывало так, что и вчитываться не надо…

А капсула, капсула позвякивала уже, напоминая: скоро сдавать норму. Скоро вставлять в капсулоприемник.

Федор, потея, выхватил второй лист, разорвал снова. Опять в камин, опять кочерга, искры… Обожженными пальцами отщелкал третье начало, запрещая себе думать что об Эстели, что о вчерашнем конвойном, что о запахе настоящего, вареного кофе – горьком, крепком, с ног сбивающем… Что об этих голубях – пришло же некстати, откуда только воспоминание? С детства, что ли, когда еще бывал в деревне? Небо там – бесконечное, а трава какая!.. Сочная, шершавая, изумру…

А ну хватит! Вон! Вон!

Федор ударил по столу, прикусил щеку изо всех сил. Руки замелькали над клавишами.

«Нитка дней» едва-едва дотянула до трех листов. Федор сунул их в лоток, запустил загрузку в капсулу. Пальцы дрожали. Если сейчас мигнет… если только мигнет… Ох, не думать!..

Капсула заполнилась серенькой жижей и весело звякнула. Цвет был – что сумерки над Мусорным ручьем, слабый-слабый. Но все-таки серый. Федор снял капсулу, поднес к приемнику – а та возьми да и посиней прямо в ладони. Федор моргнул, рука дернулась, капсула полетела на пол – разбилась. Голубые брызги поскакали по доскам: сколько-то в кювету с луком попало, сколько-то на запасные брикеты, сложенные у стола. Федор глядел на это, замерев, будто небо упало, не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть. Верещал капсулоприемник: норма! Норма не выполнена! Паровик на остановке у дома засвистел так, что уши заложило. И опять кого-то повели по улице, и заорали из окон:

– Осинён! Осинён!

А Федор, глядя на брызги на полу, понял, почему так кричат, понял и осел в голубоватую лужу. Осинён, значит. Что ж делать-то. Что ж делать-то теперь?

В дверь постучали. Федор одурел от ужаса: если только увидят у него такое… если только увидят… Не сразу сообразил, что стучат к соседям.

Как только стихли голоса – будто опомнился: встал на четвереньки, рукавами, коленями судорожно растер лужу. Смахнул капли с брикетов, посмотрел на лук – впиталось уже; ну и шут с ним, главное, не видно. Рубаху скинул, затолкал в жестяной таз. Туда же швырнул мыло. Опустил руки – показалось, будто в кислоту сунул. Чувствуя, как пот змейками, ужами горячими бежит по спине, принялся яростно стирать подол, рукава. Следом закинул брюки, стоял, согнувшись над тазом, в одних кальсонах, под верещание приемника, а в голове металось: выстирать. Высушить. Рапортовать, что капсулу разбил, что болен. Специй выпить и спать, спать… Наутро встать и двойную норму выдать. Клуб пропустить. Тройную норму!

Выстирал. Развесил у камина. Рапортовал