Блэки Хол - Sindroma unicuma. Книга1. Страница 89

— Ой, сиротинушка, — засюсюкал староста, подбрасывая монетки в ладони. — Это все, что у тебя осталось на хлебушек?

Схватил меня за волосы и, оттянув голову, прошипел:

— Где остальные деньги, дрянь? Не поверю, что ходишь без бабла.

— Н-нету больше, — выдавила я с трудом. От боли в глазах выступили слезы. — Это всё, что есть.

— Шлюха! — он ткнул меня головой вперед и с силой швырнул монетки о стену. Те, отскочив, раскатились в разные стороны. — Плохо выпрашиваешь. У тебя под носом ходит набитый кошелек, а ты, дура, не умеешь тянуть из него деньги.

Зубы стучали, я испугалась как никогда. Касторский словно сошел с ума, дорвавшись до власти. Он медленно и демонстративно порвал оранжево-черные квадратики и взял фотографию за уголок.

— Кто у нас здесь такой красивенький? — Присев на корточки передо мной, поводил черно-белым кусочком. — Это твоя мамочка, да? Нежно любимая мамулечка?

— Не смей! Попробуй только! — рванулась я, но он с силой оттолкнул.

Староста нарочито неторопливо разорвал фотографию, сложил половинки и порвал их, потом повторил еще раз и красивым жестом подбросил обрывки вверх, словно конфетти.

— Пфык — и все! — завершил представление жестом фокусника. — А ты боялась.

Я бросилась на него и вцепилась в волосы, царапаясь.

— Скотина! — ожесточенно боролась с Касторским, а глаза застлала пелена слез. Хотя сделанного старостой не возвратить, озлобленность накрыла меня с головой.

Касторский заорал, и один из дружков оторвал меня, швырнув в темный угол.

— Ну, сейчас ты отработаешь, мразь! — зашипел староста. — На всю жизнь запомнишь, кто твой бог и господин.

На его скуле алели царапины. Поедая меня садистским взглядом, Касторский потер запястье и, наступая, начал закручивать знакомую воронку.

Я затравленно озиралась, отползая от него. Из головы вылетели все разученные заклинания. Как спастись? Нужно быть смелой, а не какой-то жалкой крыской! В фильмах в последний момент обязательно наступает озарение, и находится выход, или, на худой конец, появляется долгожданный спаситель. Где же он?

Закрыла лицо от пощелкивающего хлыстом старосты. Животный страх затопил сознание. Я мечтала об одном — сжаться, уползти, забиться в угол. Нет, видимо, не смогу воспитать в себе героя.

Картины настоящего переплелись с прошлым. Сначала показалось, что ко мне, размахивая плеткой, приближается тетка в неизменном траурном платье. Разгневанная родственница исчезла, а вместо нее, пощелкивая зубами, точно волки, меня окружили многочисленные интернатские собратья. Их образы рассеялись, вытесненные размывчатыми и искаженными фигурами Касторского и его дружков.

Зато хлыст старосты, опустившийся со свистом, был более чем настоящим. Иллюзия оказалась великолепно скроенной. Раз! — плечо и спину обложила нестерпимая боль, вышибающая слезы из глаз. Я глухо застонала и закусила палец.

Дрожала, свернувшись в комочек. Самое главное — беречься. Это правило усвоилось на всю жизнь, со времен жития у тетки, а впоследствии в интернате. После «воспитательного» входа в интернатское братство у меня два месяца болели ребра, и лишь к концу третьей недели красно-фиолетовые кровоподтечные синяки приобрели желтушный цвет. Я сумела перетерпеть «темнушку» и выжить. Как сказал позже интернатский старожил Алик, пытавшихся вякать и сопротивляться, забивали до полусмерти.

Два! — вдоль спины разлили расплавленный металл. Одуряющая боль выедала глаза, заставляя слезы литься, не переставая. Не выдержав, я заскулила, как побитый щенок.

— Понравилось? — послышался возбужденный голос. — Болт, подними ее!

Меня рывком вздернули, удерживая под мышки. Староста подошел и задрал мой подбородок, заглянув в глаза. Наши взгляды встретились, и в зрачках стоящего напротив человека не нашлось ни капли разума. В них горел огонь безумия.

— А давайте-ка снимем с нее дефенсор! — пришла к Касторскому неожиданная идея. — Говори, где он, а то сам найду. Или ребятки с удовольствием поищут. Правда, Болт?

Я замотала головой.

— Значит, не хочешь сказать? Будем раздевать тебя, или сама разденешься?

— Мразь!

— За мразь ответишь, но сначала почитаем твои тайны, — сказал староста, потирая в предвкушении руки, и приказал второму дружку: — Крест, найди её дефенсор.

Тот, ухмыляясь, направился ко мне, а Касторский с истеричным хихиканьем закружил вокруг.

Я брыкалась и пиналась, выдираясь из удерживающих меня рук. Понимая с безнадежностью, что терять мне нечего, закричала так, что оглохла сама.

— Заткни су*у, — на краю сознания услышала недовольный крик Касторского. — Будет орать, и сюда сбежится весь институт.

Меня встряхнули, а потом тот, кого назвали Крестом, щелкнул пальцами и развел ладони в стороны, после чего в глазах потемнело, и я провалилась в черную бездну.

У него не было имени. В чуждом мире, куда оно было выдернуто против воли, его нарекли Злом или Чудовищем. Абстрактные понятия не значили для него ровным счетом ничего.

Его заключили в физическую оболочку, заперев в отвратительнейшей примитивной четырехмерности. И все-таки его облику больше подходило имя Зло.

Зло бесновалось, поняв, что его навсегда лишили возможности вернуться домой. Скудоумные существа, бахвалящиеся своим серым веществом, вырвали Зло из его мира с помощью древнего и тяжелого ритуала, а вызвав, сообразили, что недооценили призванную ими сущность.

Зло заточили, лишив возможности перемещаться по смердящему четырехмерию. Всунули в пасть крошечное владение, ограничив территорию яркими лентами пространства, разъедающего темную сущность Зла.

В своем мире оно было свободно подобно ветру и как все порождения ночи перетекало из одной формы в другую, прожигая в праздном безделье пространство и вечность. Здесь же, в неволе, Зло научилось ценить свои возможности. Да-да, Зло вовремя притворилось глупым тупым монстром, спрятав и укрыв от примитивных существ свои способности. Оно сумело сохранить их и приумножить, приспособив к хилой телесной оболочке. С видоизмененной силой Зло стало бы всемогущим в убогом четырехмерии, если бы не рабское клеймо, насильно удерживающее в заточении.

Зло скучало. Оно научилось спать и зевать и пугало изредка заходящих в его владения двуногих существ. Временами Зло впадало в меланхолию, а иногда в неистовство, круша и превращая в небытие все, что попадалось под руку. И тогда на него объявляли охоту. Существа приходили на территорию Зла и пытались с помощью ярких огней загнать его в западню. Зло посмеивалось над нелепыми попытками и издевалось, подшучивая. Для этого оно даже научилось смеяться. Но однообразные развлечения быстро надоедали Злу, и, устроившись в крохотной темной трещинке на потолке, оно наблюдало за озадаченными двуногими.