Художник - Джек Тодд Страница 7

почему эти ощущения такие ненормально приятные. Ей хочется разорвать его в клочья за то, что он намеревается с ней сделать и заставить страдать так, как он не страдал ещё никогда в своей никчемной жизни. Футбол? Никогда больше он не будет в него играть. Смешки с девчонками из группы поддержки? Не посмотрят они больше в его сторону. Попытки расправиться с ней? Она позаботится о том, чтобы он не мог об этом даже задуматься.

На этот раз смеётся она — громко, ярко и пугающе холодно. На её руках его кровь, черная толстовка кое-где перепачкана, а на лице застывает выражение настоящего удовлетворения. Аманда не понимает, почему это так приятно — делать больно другим. Почему так приятно чувствовать забивающийся в ноздри запах свежей крови и видеть как кто-то, кто сам хотел избавиться от неё, бьётся в муках и стонет от боли.

Ей страшно, но пока ещё не так сильно, чтобы остановиться. Гнев и ненависть — не только к Марку и всем тем, кто пытался её сломать, но и к самой себе — ещё застилают глаза. Из чистого любопытства, вспоминая о том, что происходит с ней в далекие тринадцать, она касается его шеи.

— Нет! — Марк снова кричит. Дёргается. Как она может оставить что-нибудь осмысленное на его коже, когда он не застывает ни на мгновение? Она бьёт его рукоятью ножа в висок. — Хватит, больная ты сука! Чего ты хочешь?

— Заткнись, пожалуйста, — она улыбается ему — так вежливо. — Мешаешь.

— Что тебе нужно? Деньги? Внимание? Чего тебе, блядь, не хватает⁈ — Марк пытается схватить её за горло, но в этот момент она нажимает лезвием на кожу прямо у него под кадыком. Он замирает. Его трясёт, его глаза наполняются слезами. — Прошу, остановись, пока ещё не поздно. Я обещаю, что никому тебя не сдам… Просто хватит…

Аманда медленно, самым кончиком лезвия выводит на тонкой коже его шеи причудливые линии, — лилии — а он плачет, словно девчонка. На мелкий, блестящий от крови цветок даже смотреть противно.

— Нет! Нет, господи, нет! — в отчаянии, почти истерике вопит он, когда она заносит нож и со всей силы вонзает прямо в ненавистный цветок.

Последние слова Марка — это невнятное бульканье и отвратительный хлипкий звук, с которым нож выходит из его ещё горячей плоти. Аманда переводит взгляд с его безжизненных глаз на окровавленную сталь и обратно, старается понять, что происходит. Смеётся. Она смеётся так громко, что ей кажется, будто сейчас на её смех слетится весь город.

Город от них очень и очень далеко.

В старом парке сегодня ни души. Прохладный ветер колышет кроны деревьев, заставляя отбрасывать на землю причудливые тени. Сейчас, когда на парк почти уже опускается ночь, свет огромного костра превращает эти тени в настоящих фантомов чужих кошмаров и желаний.

Аманда стоит близ пламени в своей черной футболке. В кармане джинсов лежит нож, а её плотная толстовка сгорает в этом прожорливом огне вместе с телом Марка Гордона. Он умирает так уродливо, но горит так красиво, что она невольно засматривается. Бьющий в нос до тошноты сладкий запах нравится ей куда меньше, чем запах крови. И она уверена, что скоро её начнёт тошнить не только от запаха.

Марка не станут искать в этом богом забытом месте. А даже если когда-то и найдут — он достаточно глуп, чтобы стать жертвой лесного пожара.

Выбираясь оттуда, Аманда всё ещё улыбается.

* * *

Сегодня ей душно в собственной комнате. Ей душно даже в собственном теле. Её тошнит с самого утра, ей хочется выцарапать себе глаза каждый раз, когда она заглядывает в зеркало. Под её глазами — глубокие синяки, а в её глазах — до дрожи пугающие искры и усталость.

Аманда обхватывает голову руками и зарывается глубже под одеяло. Страх прошивает всё её тело, заставляя битый час дрожать в собственной постели, время от времени кое-как добираясь до ванной комнаты. Утром она выглядела и вела себя так плохо, что отец разрешил ей остаться дома. Он посчитал, что она заболела, не имея ни малейшего понятия о том, что происходит с ней на самом деле.

Она убила человека. Жестоко и так пугающе легко. Самое жуткое, что в ту ночь ей даже нравилось чувствовать свою власть над чужой жизнью, нравилось чувствовать как та утекает сквозь пальцы, растекаясь лужами крови по влажной земле парка, пачкая листья и мох. Она отчаянно кричит в подушку, прихватывает её зубами. Ей так страшно.

Крики Марка до сих пор эхом отдаются в её голове. Она слышит их и видит его полные ужаса глаза. И в тот момент ему наверняка было страшнее, чем ей сейчас. Неужели она становится точно таким же чудовищем, с каким когда-то сталкивается сама? Тошнота новой волной подкатывает к горлу и заставляет её кубарем скатиться с кровати.

Желудок стягивает судорожными спазмами, Аманду несколько раз рвёт. У неё нет сил даже разогнуться и она продолжает хвататься за керамические бортики ванной, лишь бы удержаться и не свалиться на пол. Она не может понять, тошнит её от то и дело всплывающих перед глазами картин и воспоминаний о жуткой вони горящей плоти или от самой себя. Она не может понять, пугает она себя сама или её так страшит перспектива быть пойманной.

Убийство — это не глупая подростковая шалость, а тяжкое преступление. Аманда уверена, что пройдёт совсем немного времени, прежде чем тело Марка всё-таки найдут. То, что остаётся от его тела. Она своими глазами видела сегодняшний новостной сюжет о том, что тот самый парк выгорел почти наполовину — летом там слишком сухо и пламя поглотило не только тело, но и деревья, прослойку из листьев и мха, часть почвы. И её толстовку. Мысль о ней настолько навязчивая, что Аманда нервно смеётся.

Честно говоря, толстовка-то ей куда дороже погибшего Марка.

«У тебя восхитительные глаза», — чужой голос звучит в её голове так отчетливо и громко, что она испуганно оборачивается, словно его обладатель может стоять у неё за спиной. Никого.

Аманда с трудом поднимается на ноги и заглядывает в висящее на стене зеркало. На фоне оформленной в насыщенно-синих тонах ванной она смотрится подобно бледному пятну. Её длинные седые волосы спутаны и растрепаны, падают на лицо и частично прикрывают бледно-серые глаза. С такой же бледной кожей, в белой растянутой футболке она напоминает себе привидение. И будь её глаза все теми же тусклыми и безжизненными, какими она видела их в зеркале ещё вчера, то она могла бы сойти и за серую мышь. Только они больше не такие.

Ей кажется, что сегодня, как и вчера ночью, глаза пылают на её лишенном эмоций лице. Выделяются и буквально кричат о том, что убила Марка именно она. Ей кажется, что стоит кому-то в них заглянуть — и они сразу же всё поймут. Почувствуют, узнают, ощутят тот же запах жженой плоти и свежей крови, какой она чувствует до сих пор. Не смогут не почувствовать.

Они придут за ней и отправят её в «Сан-Квентин», где она, в отличие от Лоуренса, будет считать дни до своей смертной казни.

«Ты, может быть, сумела бы достичь моего уровня», — Аманда снова слышит его. Её так раздражает, что он говорит с ней даже тогда, когда она к нему не приходит. Ей так отвратительна мысль о том, что он её понимает. Она представляет его снисходительный взгляд и шелестящий голос — уверена, что тот станет говорить ей о том, что это только начало. О том, что она не сможет остановиться.

С отчаянным криком она переворачивает небольшую стеклянную полку, заставленную десятками бутылок и банок. Многие из них разлетаются вдребезги вместе со стеклом, осыпая пол ванной блестящим в ярком свете ламп дождём из осколков и липкими каплями уходовых средств. Аманда наступает на них, не замечая боли и выступающей на ступнях крови. Ей хочется ещё больнее. Она заслуживает наказания.

Аманда уверена, что сможет остановиться. Она просто не станет продолжать.

«Станешь», — от этого голоса в голове становится только хуже. Она воет, как раненная собака.

Осколки стекла впиваются в её обнаженные ноги, когда она падает на колени, в ладони, которыми она касается пола, и забиваются под ногти, стоит ей только с силой сжать пальцы в попытках поцарапать кафельный пол. В голову приходит мысль пойти в полицию и заявить о том, что она натворила. Сдаться. Чистосердечное признание способно смягчить вину и очистить