Александр Бушков - Колдунья Страница 64

Забор, возле которого она остановилась, в противоположность своим собратьям справа и слева, был более основательным. Если соседские выглядели чуточку легкомысленно – с огромными щелями, куда можно просунуть кулак, не говоря уж о том, чтобы прекрасно рассмотреть внутренность двора, – этот построен был старательно, не вполне по русскому обычаю: доска к доске, сбитые без малейшей щели, аккуратно соединенные поперечными плахами. Заглянуть внутрь ни за что не удастся, а перелезть трудновато…

И вновь, как всякий раз, попадая сюда, она подумала о том же: почему, интересно, во дворе нет собаки? В целях соблюдения некоей гармонии основательность и непреодолимость забора прямо вопияла о том, чтобы ее дополнили громадным злющим псом, а то и двумя, днем исходившими бы лаем на толстых цепях, а ночью носившимися на свободе. Меж тем во дворе не видно было ни конуры, ни цепи, ничего, что свидетельствовало бы о присутствии собаки хотя бы в недавнем прошлом, и это было чуточку странно…

Ольга привычно потянула массивное бронзовое кольцо, и оно на несколько вершков выступило из забора, таща за собой прочную крученую веревку. Разумеется, она не слышала, как брякал колокольчик в доме, но не сомневалась, что он сейчас заливается вовсю, как бубенцы на лихой тройке.

Как обычно, ждать пришлось недолго. С той стороны забора послышались тяжелые и быстрые шаги, заскрипел широкий засов, и калитка приотворилась. В образовавшейся щели показалась часть широкой мрачной физиономии верзилы Михеля, превосходившего Ольгу ростом на добрых две головы: тяжелая багровая щека, густая бакенбарда цвета перца с солью, вечно прищуренный цепкий глаз…

Слуга – или кем он там приходился хозяину – узнал Ольгу сразу, распахнул калитку на всю ширину и с некоторым почтением посторонился:

– Прошу вас, господин корнет…

Нагнув голову, чтобы не задеть поперечный брус высоким султаном кивера, Ольга вошла в небольшой двор, отмеченный опять-таки нерусской чистотой – там не было ничего лишнего, ни единой ненужной вещи, не говоря уж о всевозможном хламе. Точнее говоря, там вообще ничего не было, двор был пуст, как поверхность бильярдного стола перед игрой.

Небольшой бревенчатый домик, стоявший посреди двора, тоже отличался безукоризненной ухоженностью, как будто его регулярно мыли со щелоком (чего, разумеется, быть не могло даже у немцев). Верзила Михель, пропустив ее вперед, топотал следом с грацией ожившей бронзовой статуи. Ольга сама открыла дверь, хорошо смазанные петли не издали ни малейшего скрипа, и она оказалась в чистенькой прихожей.

– Хозяин ожидает, где обычно, – прогудел за спиной Михель и дальше не пошел, присел на жесткое кресло в углу, напротив окошка.

Ольга открыла внутреннюю дверь, свернула направо, поднялась по короткой лестнице и, не утруждая себя стуком в дверь – не пристало как-то гусару, пусть провинциальному, деликатничать с подобными торгашами, – распахнула ее на всю ширину.

Господин Шлитте сидел за столом с таким видом, словно проводил там двадцать четыре часа в сутки. Стол был совершенно пуст, если не считать огромной лупы в бронзовой оправе и канцелярских счетов из темного дерева, с белыми кругляшками – а за спиной хозяина вздымался чуть ли не под потолок железный несгораемый ящик, грандиозное сооружение, каким-то чудом до сих пор не проломившее пол и не сверзившееся на первый этаж. Имелись еще две цветных литографии на стене, одна изображала государя императора Николая Павловича в конногвардейском мундире, а вторая – вид на какой-то город, скорее всего, немецкий – с высокими шпилями колоколен, украшенных лютеранскими петухами, старинным замком справа и аллеями тщательно подстриженных деревьев. Городок был настолько аккуратен и куколен, что вызывал лютую скуку.

Ольга без приглашения уселась на предназначенное для посетителей кресло, такое же жесткое, как и в прихожей, закинула ногу на ногу, уперла саблю в пол, держа руку на эфесе, а другой придерживая сверток на коленях. Уставилась на хозяина так, как и подобало чуждому торгашества гусару: нетерпеливо, с некоторым превосходством.

Господин Шлитте, в свою очередь, взирал на нее терпеливо и уныло – невысокого роста пожилой немец с густыми бакенбардами, тонким бледным носом и постоянной меланхолией во взоре. Через некоторое время он первым нарушил молчание, кивнув в сторону свертка на коленях у Ольги:

– Судя по объему поклажи, вы, господин корнет, на сей раз припасли нечто более основательное…

– Угадали, – сказала Ольга, без лишних церемоний выкладывая сверток на стол. – Прошу…

Господин Шлитте медленно развязал ленту, медленно сложил ее, медленно развернул китайку. Столь же неторопливо разложил на ней пригоршню драгоценностей и немалое количество старинных монет, где преобладали золотые, но хватало и серебряных. Задумчиво покивал:

– Действительно, вы на сей раз решили не мелочиться, мой юный друг…

– Предстоят немалые расходы, – сказала Ольга непринужденно. – Женитьба, знаете ли, предстоит, а такие вещи требуют расходов…

Немец уныло улыбнулся.

– Вы решаетесь на столь ответственный шаг в столь юном возрасте?

– Родители настаивают, – не моргнув глазом, ответила Ольга. – А ссориться с суровыми родителями, способными изменить завещание, знаете ли, неблагоразумно…

– В высшей степени, – согласился господин Шлитте. – Приятно видеть такую рассудительность…

– Вы, наверное, успели подметить, господин Шлитте, – весело сказала Ольга, – что я – человек рассудительный и практичный…

Немец печально покивал.

– Вот именно, вот именно… И это, боюсь, означает, что вы и на сей раз станете со мной торговаться самым прежестоким образом, требуя несуразных денежных сумм…

– Справедливых сумм, – решительно поправила Ольга. – Я прекрасно понимаю, Карл Карлыч, что и вы должны что-то заработать на этой негоции…

– Рад, что вы это понимаете.

– Но, с другой стороны, прибыль ваша не должны быть несуразной, – продолжала Ольга. – Все было бы иначе, приноси я вам ворованные вещи, тут уж, как говорится, не до жиру, особо не поторгуешься. Однако, коли уж все это мне досталось совершенно честным путем, приходится торговаться…

Немец на миг поднял веки, и его хитрые глазки буквально укололи собеседницу.

– И тем не менее вы, господин корнет, не идете к Делонгу, к Генгроссу или к иным ювелирам, расположившим свои заведения на главных улицах, а даете себе труд навещать наше захолустье…

– Что поделать, – сказала Ольга, не моргнув глазом. – Порой даже при самых честных сделках люди стремятся избежать огласки…

– О, разумеется, – согласился немец. – Вот вы упоминали о прибылях… Могу вас уверить, милейший корнет, что они в нашем ремесле весьма даже невелики. Что уж говорить о несуразной выгоде… Все это еще нужно продать, а вот вам деньги следует отдать уже сейчас, не зная, когда я возьму свое…