Пекарня на краю Драконьего тракта - Tina Jay Rayder Страница 4

Он встал.

— Мне лучше уйти.

— Сядьте.

Он посмотрел на нее.

— Что?

— Сядьте, Рейн. У вас в руке нож и недочищенное яблоко. Уходить с недочищенным яблоком, когда я готовлю яблочный пирог — это уже хамство.

Несколько секунд они смотрели друг на друга.

Потом он медленно сел.

— Вы не испугались, — сказал он.

— Я еще не решила, надо ли. Мне надо уточнить масштаб бедствия.

— Я дракон.

Лина кивнула.

— Масштаб крупный, если я правильно помню размеры.

— Был драконом. — прозвучало тише и Лина перестала шутить.

— Был?

Рейн положил нож.

— Мой полный родовой зов — так называются имена у драконов — Рейнар из Лазурного Кряжa. Но это имя давно ничего не значит.

— Для кого?

— Для меня.

Она села напротив.

За окном ветер шевелил вывеску. Печь дышала теплом. В комнате пахло яблоками и корицей, и это было почти неприлично — такой домашний запах рядом с чужой болью.

— Почему? — спросила Лина.

Он посмотрел на огонь.

— Три года назад у Красного перевала загорелся караван. Не просто повозки. Везли смолу, масло, ткань, сухие травы. От чьей-то неосторожной свечи все вспыхнуло моментально. Ветер был в сторону поселка. Я оказался рядом и поднял огонь, чтобы не пустить пожар в дома.

— И спасли их?

— Да.

— Но?

— Драконий огонь не предназначен для человеческих улиц. Я удержал пламя пожара, но не смог удержать свое. Сгорели склады, несколько домов. Люди выжили. Почти все.

«Почти» повисло между ними маленьким темным камнем.

— Погиб кто-то? — тихо спросила Лина.

— Старик. Он вернулся за собакой.

Лина закрыла глаза.

— Собака?

— Выжила.

— Это… — она запнулась.

— Это ничего не значит. Человек погиб по моей вине.

Рейн говорил ровно, но так говорят люди, которые повторяли одно и то же себе много раз, пока слова не стали заученными.

— Мой род сказал, что я поступил верно. Совет сказал, что ущерб допустим. Поселок благодарил. Сын старика тоже благодарил. Он сказал, что отец сам был упрямым старым дураком. Все простили.

— Но не вы.

Рейн усмехнулся.

— Я видел, как горит дом. Слышал, как люди кричат. Дракон должен знать цену огня, Лина. А я решил, что все будет в порядке. И эту цену заплатил другой.

— И что случилось?

— Я больше не обращаюсь в дракона.

— Не можете?

— Могу. Наверное. Но не делаю. Огонь внутри… стал неровным, нестабильным. Соль его будит. Я ем пресный хлеб, держусь подальше от родни и пытаюсь не поджечь мир второй раз.

Лина долго молчала.

Потом сказала:

— Вы невероятно глупый дракон.

Рейн поднял на нее глаза.

— Простите?

— Я говорю: невероятно. Глупый. Дракон. Если бы я после каждого подгоревшего пирога переставала пользоваться печью, мы бы сейчас сидели в темноте, ели сырую муку и называли это тяжелым жизненным опытом.

— Лина.

— Нетушки, теперь моя очередь говорить. Вы спасли поселок. Да, случилась беда. Да, погиб человек. Это ужасно. Но вы не убивали его, Рейн. Вы пытались остановить пожар.

— Вы не были там.

— Не была. И не стану делать вид, что знаю, каково вам. Но я знаю другое: если вы решили наказать себя за то, что остались сильным, это не справедливость. Это гордыня. Завернутая в трагедию!

Он резко выдохнул.

— Гордыня?

— Да. Вы взяли на себя слишком много: и огонь, и ветер, и чужой выбор, и старика, и собаку, и все дома, и, подозреваю, плохую погоду заодно. Наверное, это драконье, да — считать себя центром всего. Но не очень умно.

Печь громко щелкнула.

Лина ткнула в ее сторону пальцем.

— Вот. Даже печь согласна.

Рейн смотрел на нее так, будто она либо оскорбила древний род, либо сделала то, чего давно никто не делал: вместо утешения сказала ему правду. Нагло и без пиетета.

— Вы что, совсем не боитесь меня? — спросил он.

Лина подумала.

— Боюсь. Немного. У вас плечи шире моей двери, глаза как у грозы и родня, судя по всему, может прилететь с неба. Но сильнее я боюсь людей, которые улыбаются и называют чужую жизнь «разумным компромиссом». Вы пока просто мрачный дракон с расстройством хлебного поведения.

Он закрыл лицо ладонью.

Плечи его дрогнули.

Сначала Лина решила, что он злится.

Потом поняла: смеется.

Тихо, почти беззвучно, но смеется.

— Расстройство хлебного поведения, — повторил он, слегка задыхаясь.

— Медицинский факт. — пожала плечами она, слегка покраснев.

— Вы невозможная женщина.

— Зато с пирогами.

Он посмотрел на нее.

И в этом взгляде впервые было не только пламя, спрятанное под пеплом. Там была благодарность. Осторожная. Недоверчивая. Теплая.

Лина вдруг смутилась.

Это было крайне некстати. Она стояла в муке, с ложкой в руке и только что назвала древнего дракона глупым. Момент для смущения был выбран организмом без согласования с разумом.

— Доедайте яблоко, — сказала она строго.

— Я его не ем. Я его чищу.

— Вот и почистите новое. А это съешьте, оно уже заветрилось и в пирог я его не пущу.

Рейн взял нож.

Пирожок медленно подошел к нему и впервые за всё время потерся боком о его сапог.

Рейн застыл, удивленно глядя на животное.

Лина улыбнулась.

— Поздравляю. Вас принял настоящий хозяин этой пекарни.

— Что это значит?

— Теперь вы обязаны иногда приносить рыбу.

— Коту?

— Нет, иногда — мне. Коту — регулярно, пожалуйста.

Рейн снова улыбнулся. На этот раз по-настоящему. Лина не отвела взгляд и подумала, что если драконы в человеческом облике улыбаются так редко, то, может быть, мир зря тратит столько времени на войны, налоги и высокие прически. Надо просто научиться смешить драконов.

Очень осторожно.

Чтобы не привыкнуть.

Родня с неба

Драконья родня прилетела в четверг.

Лина как раз спорила с Бруно о том, что булочки с изюмом не могут называться «излишне эмоциональными», когда снаружи вдруг стало темнее. Не как перед дождем. И не как бывает, когда облако закрывает солнце.

Это была тень.

Большая.

Двигающаяся.

Бруно, человек широчайшей груди и тонкой душевной организации, пискнул:

— Матерь печных заслонок!

На улице закричали. Лошади у трактира заржали, кто-то уронил корзину с луком, дети, разумеется, бросились смотреть, потому что дети вообще выживают в мире исключительно благодаря удаче и неизменному восторгу от всего на свете.

Лина вышла на крыльцо.

Над площадью снижалась драконица.

Огромная, синевато-черная, с серебром по гребню, она опустилась на пустырь за трактиром так легко, будто не весила больше всей улицы. Ветер от ее крыльев