Бармалей и Снегурочка - Геннадий Тарасов Страница 37

– Что ж, давай знакомиться, – сказала она приветливо, но тоном, не допускающим возражений, – Кто таков будешь, добрый молодец? И зачем в наш Волшебный лес пожаловал?

– Я вообще-то музыкант, имя ношу Борис, а по прозвищу я Бармалей, – отрекомендовался гость. – В лесу же вашем оказался не случайно. Девицу я одну разыскиваю, Марфуткой зовется. Случаем, ничего про нее не слыхивали? Почему-то он решил имя Снегурки пока не раскрывать. Мало ли что!

– Ну, а кто я, ты, должно быть, знаешь? – сама встречно спросила хозяйка Бармалея, проигнорировав его вопрос о Марфутке. – Нет? Фи! Безобразие! Почему же до сих пор никто меня не представил?!

– Не пришлось как-то, – поспешил оправдаться леший. И тут же исправил оплошность: – Ягодинка Ниевна, хозяюшка наша драгоценная и всесильная. Но чаще мы по-свойски зовем ее мамаша Фи.

– Вы, должно быть, польских кровей? – предположил от внезапной догадки Борис.

– Пожалуй, что и польских, – на миг, задумавшись, согласилась хозяйка корчмы. И добавила определенности: – Рюриковичи мы.

Она улыбнулась Бармалею доброй, открытой улыбкой, после которой тот совершенно уверился, что рядом с этой женщиной расслабляться не стоит, и поспешил внимательно изучить ее внешность.

Мамаша Фи на вид была молодая еще по всем статьям женщина, белолицая, румяная. Голову ее плотно обтягивал завязанный на затылке платок в горошек, так что про качество волос никаких заключений Борис не сделал, однако предположил, что они, должно быть, коротко острижены. Если вообще есть. Тонкий породистый нос с горбинкой и немного хищным вырезом ноздрей, и такой же изящный, а также выдвинутый вперед подбородок говорили о твердом характере и крутом нраве. Но вот глаза ее! Глаза посверкивали в отблесках ласковой улыбки на тонких губах, как, бывает, играет клинок на солнце. Тут у Бармалея немного сердечко холодком тронулось да подморозилось, поскольку был тот клинок острием направлен прямо в него. Тут уж и восприятие ее изменилось. Судя по глазам, мамаше Фи в равной степени могло быть и сорок пять, и четыреста сорок пять лет.

Тонкий стан мамаши Фи обтягивал темно-зеленый жакет с меховой опушкой, но она все равно обнимала себе за плечи похожими на куриные лапки руками с длинными пальцами, будто мерзла. Ее птичий силуэт напомнил Борису виденную когда-то картину, он не помнил чью, и не помнил, где. Там на той картине была изображена подобная женская фигура, в каком-то кафе, за столиком, только у той женщины в пальцах была зажата сигарета в длинном мундштуке. Да, сигареты мамаше Фи не хватало, для завершения образа. И рюмки абсента на столе.

Наклонившись к коту, Бармалей подтолкнул того локтем и шепнул ему на ухо:

– А мамаша-то ваша, о-го-го!

– Что ты! Фигура! – живо откликнулся кот. – Она и богатырка, и похитительница, и дарительница!

– Что ты говоришь! – удивился Бармалей. – Надо же! Кого же она похищает? Чем одаривает?

– Про то лучше тебе не знать! У нее, чтоб ты знал, змеиный хвост под юбкой. Никто его не видал, но все про него знают. Мамаша Фи владетельница волшебных предметов и сама наделена магической силой. А еще сказывают, будто когда-то стерегла она проход в подземный мир и пропускала туда тени усопших. Сказывают, нибыто она сама ими питалась, потому так легка до сих пор, что летать может.

– Но это не точно? – спросил с надеждой сбитый с толку данными котом характеристиками Бармалей. – Скажи, что про все это ты сейчас сам придумал?

– Верняк! – не пощадил его Баюн. И все же в конце оставил надежду: – Хотя, кто знает...

– Яга! – догадался тут Борис. – Ягодинка, это же... Страшно ему стало, не по себе. – Ох, и попал же я! – подумал он.

Хор к этому времени затянул «В лесу прифронтовом». Очень проникновенно, надо сказать, с душой. Слышать такое исполнение было довольно необычно, как и необычной и даже странной казалась приоткрытая без опаски душа лешего. Две кикиморы немедленно вскочили и, сцепившись руками, закружились в вальсе. Когти их зашаркали по струганным доскам пола, как набойки на подошвах. Очень им, видимо, старинный этот вальсок, «Осенний сон», по нраву пришелся.

– Что это вы там шепчетесь? – вмешалась мамаша Фи в разговор кота с гостем. – Ты, Лютик, как я понимаю, свою проверку закончил уже? Испытал молодца?

– Даже не начинал еще! – раскинул лапы Баюн. – Когда мне было?

– Что значит, не начинал? – удивилась хозяйка. – А это что?

Бармалей глянул, куда указывала мамаша Фи, и тогда только заметил, что во время прыжка на шапку, Баюн зацепил-таки и рассек когтем его ухо. Кровь неслышно сочилась из раны, капала на отворот полушубка, дробилась там, на белой овчине и, расползаясь, расцветала ярким алым цветком.

– Ох, ты! – огорчился Бармалей и полез в карман за платком, чтобы, значит, ранку прикрыть.

– Царрапина! – презрительно промяукал кот.

– Не годится с таким украшением по нашему лесу расхаживать, – сказала веско владелица корчмы. – Мало ли кто на запах свежей людской кровушки сбежаться может! Нам такие гости ни к чему! Ну-ка, дай-ка сюда!

Потянувшись к Бармалею, мамаша Фи пальцами защемила рассеченную мочку его уха, сдавила на мгновение, а когда руку отняла, ни крови, ни даже следа царапины там больше не оставалось. Только молодое ухо, розовое, будто после ласковой трепки. Так же просто, небрежным движением, владетельница волшебных предметов смахнула с ворота Борисова кожушка аленький цветочек. Раз! – и нет его.

– Так-то лучше, – оценила она дело рук своих.

– Вот это да! – в очередной раз удивился Бармалей. – Вы, мамаша, еще и целительница!

– Иногда, – согласилась Ягодинка Ниевна. – По мере надобности. А теперь – она хлопнула в ладоши – испытание!

– Я вот подумал, – с простецкой улыбкой выдвинул гость встречное предложение, – а нельзя ли совместить испытание с трапезой? Еще лучше, ежели б трапеза и стала испытанием? Я бы точно его выдержал.

– Ага, понимаем. Люблю я поработать, особенно поесть?

– Ха-ха. Да, есть такое дело. Немного... Просто, очень уж я проголодался.

– Мы тут все проголодались, – возразила хозяйка. – Однако испытание Баюна, стало быть, на его усмотрение.

– Нет, –