Книга скорбящей коровы - Уолтер Уангерин Страница 28

Шантеклер сказал:

— Мне открыто твое сердце, Пертелоте. И я очень хорошо знаю, какое оно доброе.

И тогда она рассказала ему о своей стране: о Сенексе Припертом к Горам, Петухе-Повелителе, о его смерти и о чудодейственном рождении его ребенка. Она рассказала ему, и Шантеклер узнал о существовании того, кто носит имя Кокатрисс, — о том, как мучил он кур, о его детях-василисках, о том, как он разорил всю страну. А потом она закончила, и вновь воцарилась над ними спокойная ночь.

Наконец Шантеклер заговорил.

— Пертелоте, Пертелоте,— сказал он.— Не меньше, а гораздо, гораздо больше люблю я тебя теперь.

Сердцем приняв ее рассказ, он был умиротворен и глубоко счастлив; и он уверился в том, что больше никогда у него не будет видений. Не рассказанное ею стало причиной этого мира в его душе, хотя он внимательно выслушал все. Но то, что она вообще говорила об этом в его присутствии,— вот этот переломный момент внушил ему уверенность: она любит его и полностью доверяет ему. Да, она вручила ему все свое сердце, веря, что он не поранит его. И, во имя небес, он не поранит!

Глава пятнадцатая. И вот начинается — скорбь приходит на землю Шантеклера

Утром все животные вышли из Курятника — или же бросились к Курятнику — и возвеселились: дождь прекратился. В первый раз за три сезона воздух был прозрачен, и можно было надеяться, что перья останутся сухими весь день напролет. О, тучи по-прежнему охватывали всю землю, и солнце все так же оставалось тайной за семью печатями; но эта покрышка была высоко, теперь тусклая, а не хмурая, пропускающая свет, а не мрак; скорее белая простыня, нежели унылое одеяло, которое висело над ними так долго.

А потому животные устроили праздник. Они собирались в кучки, ели, смеялись, танцевали. Повсюду устраивались пикники. В мгновение ока были организованы походы за грибами (тысячами и тысячами грибов в том году). Пес вывалился из Курятника и задышал носом. Петух-Повелитель, как никогда раньше, прокукарекал хвалу наступившему дню (Шантеклера, безо всякого сомнения, возрадовала сухая погода; но более того — его ночной разговор с Прекрасной Пертелоте покончил с одиночеством — вот это была радость, словами не передаваемая). А Хорек мучил семерых маленьких мышат, взяв их на охоту. (Без разговоров! Никакой беготни! Не наседать на Джона! Лист — не наступать на лист! Нора — Боже упаси свалиться туда! Шеренгой по одному! Носы вверх, хвосты вниз, глаза блестят — тьфу! Слушайте: может, малышкам-мышкам лучше сидеть дома? Нет? Нет? Тьфу!)

Но что действительно подарило этому дню особое праздничное ощущение, так это то, что Тик-так, Черный Муравей, дал своим работникам выходной.

С утра три часа — ИГРЫ.

Потом три часа — ТРЕНИРОВКА.

Потом — ОБЕД.

И три часа — ОТДЫХ, —

объявил он. — Приготовились — начали!

Он повел свое войско к дверям Курятника.

— Стой, два, три, четыре. Игры, два, три, четыре!

Положенным образом он постучал в дверь. Он милостиво пригласил трех Чиков выйти поиграть вместе с муравьями — и Чики мгновенно вывалились, подпрыгивая и опрокинув двадцать степенных муравьев, прежде чем Тик-так успел рявкнуть, призывая их к порядку.

— Игры! — многозначительно заявил он, как бы поясняя, что таким безрассудным прыжкам не место на праздниках.

Затем Муравей отыскал хороший ручеек (а их было множество вокруг), отправил своих работников притащить из леса и спустить на воду три щепки, приказал своим работникам выстроить три муравьиные цепочки от каждой деревянной щепки до суши, предложил Чикам взобраться на щепки, и — смотри-ка! — они начали игру. Они принялись катать Чиков, таща их на маленьких лодочках против течения.

Точно так, как работали муравьи — с громким ритмом, они и играли — ритмично. Тик-так выбрал для игры подходящую песню, и невероятным басом корабельщики грянули:

На щепках поплыли цыплята втроем,

Их буря несет — вперед и вперед!

И бриз их качает, словно шторм,

Беда грядет — как река течет,

Не вернуться им к чаю домой.

Маль Чик был счастлив и весело улыбался. Какой вокруг замечательный мир! Как замечательно быть тем, чей отец — Повелитель этой земли, замечательно, когда тебя встречают с почетом и уважением, замечательно, что о тебе помнят муравьи. Они усердно тянули его. Они как следует качали кораблик, а в песне их говорилось о том, как что-то укачало кораблик. И затем они прищелкивали своими крошечными язычками, думая, что приводят детей в дикий восторг. Маль Чик только желал, чтобы они везли его чуть-чуть побыстрее. Когда осторожничают маленькие муравьи, для больших Чиков это чрезмерная осторожность: кораблик еле двигался.

На запад, на запад, простор за кормой,

Их буря несет — вперед и вперед!

Пустились матросы в поход роковой,

Беда грядет — как река течет,

Оплаканы будут и мамой, и мной.

Ладно, игра уже стала немножко надоедать. Как только Маль Чик сам начинал раскачивать лодку, Тик-так бросал на него суровые взгляды, пока ребенок вновь не усаживался на место.

Они проползли три дюйма вверх по ручью, и Черный Муравей принялся двигать бровями вверх-вниз, будто бы спрашивая: «Не правда ли, весело?» Ладно, подумал про себя Маль Чик, весело. Но, с другой стороны, Лорд Рассел обещал своим племянникам БОЛЬШИЕ игры, ужасные побеги, все взаправду. А потому как бы ему получше отделаться от муравьев, чтобы не обидеть?

Один пропал, и на дне другой.

Их буря несет — вперед и вперед,

Третий все тонет в пучине морской,

Беда грядет — как река течет,

Никогда не вернуться им к чаю домой,

Никогда не вернуться домой.

— Стоп! — донесся из Курятника пронзительный крик. — Злые языки! Злые языки! Ни слова больше вашими злобными языками!

Из-за двери выскочила Берилл в такой ярости, что перья так и летели по сторонам. Тряся головой, шумя крыльями, она ринулась прямо к Тик-таку и клюнула его в лицо.

— Что, во имя всего благого, ты делаешь?

— Стой, два, три, четыре, — выкликнул он, и тихоходные суденышки застыли на месте. — Тут им никакого вреда, сударыня,— объявил муравей, неприветливо глядя на Курицу.