Друид. В толще воды - Виктор Молотов Страница 2

— Вы спасли меня, господин Дубровский, — продолжил он, не дожидаясь нового вопроса. — А потому я поделюсь с вами частичкой знаний. Вода есть жизнь. Всегда была и всегда будет.

— Чем же она отличается от магии жизни? Той, что разлита в этом лесу?

— Магия жизни есть энергия. А сама жизнь берёт начало из воды. Там она зародилась, там она и образуется по сей день. Но не только там. Магия жизни имеет разные истоки, и владеть ею могут разные маги. Вопрос умений. Вопрос крови. Иногда даже вопрос души.

На последнем слове его взгляд впервые сдвинулся с потолка и упёрся мне в лицо.

Я выдержал.

Квартирант мой при всём этом разговоре молчал. В саратовском подвале он рвался к лежащему на камне так, что мою руку тащило по столешнице, а здесь, в двух шагах от цели, не подавал голоса вовсе, впервые за все месяцы. Из всего увиденного в купальне это понравилось мне меньше всего. То, что положило целую жизнь на поиски бессмертия, легло на дно и старалось, чтобы о нём забыли. Словно… испугалось.

— Будьте осторожны, господин Дубровский, — сказал Владимир, и взгляд его вернулся к потолку. — Потому что от вас не отстанут.

— Кто не отстанет? Сколько их и где они сидят?

— Этого я вам не скажу.

— Это всё, что вы можете сказать за своё спасение?

— Да.

— Этого мало. — Я поднялся с корточек. — Мы поговорим позже. Я найду способ вас разговорить. А может быть, мы сможем найти общий язык.

Он на это уже ничего не ответил. Взгляд его остановился окончательно и подёрнулся стеклом, как у кукол из штерновского дома. Дыхание снова ушло на самое дно, и вода в купели застыла так неподвижно, будто в ней лежал камень.

Я задержался у двери, наблюдая. За минуту он моргнул один раз, медленно, и больше в нём не двинулось ничего. Разговор был окончен с его стороны так же ясно, как если бы он встал и вышел, и в этом умении заканчивать беседу без единого слова чувствовалась школа подороже любой купеческой.

Снаружи Лиза шагнула мне навстречу раньше, чем я прикрыл дверь.

— Ну что?

— Ничего конкретного. Философия, вода и одно предупреждение на прощание. — Я оглянулся на приоткрытую дверь и понизил голос. — Зато я узнал, чем он дышит. Твоей водой, Лиза. Он берёт её так, как не берёт ни один наш пациент, и ключ работает на него вторые сутки без передышки.

— Я заметила по температуре. — Она сложила лист с записями вчетверо и убрала за манжету. — И что мы с этим делаем?

— Пока наблюдаем. Кормить его надо?

— Я пробовала с вечера, ещё до того, как он заговорил. — Лиза качнула головой. — Бульон с ложки он не взял, губы не разомкнул, а вода в нём держится сама, и пульс от неё наполняется лучше, чем от любого бульона. Он ест твой ключ, Сева. Ложка ему без надобности.

— Тогда записывай и расход ключа тоже. Мне нужно знать, сколько он берёт за сутки и растёт ли это число. Если растёт, у нас с тобой появится срок, только я пока не знаю чего, — девушка кивнула, а я обернулся. — Кирсанов!

Тот вышел из-за угла купальни, где проверял своих, и по лицу его было видно, что половину разговора он слышал через стенку и ничуть этого не стыдится.

— Наблюдение за ним постоянное, — велел я. — Любое движение, любое слово: сразу докладывать мне, в любой час.

— Сделаем, Всеволод Сергеевич.

— И второе. — Я повернулся к Лизе. — Ты к нему одна не заходишь. Совсем.

— Сева, он ложку не удержит. Какая от него опасность?

— Без сил он лежит не первый год. И кому-то все эти годы было очень нужно держать его именно в таком виде, целым и беспомощным. Пока я не пойму, кому и зачем, правило простое: одна ты туда не входишь.

Лиза посмотрела на меня долгим взглядом, каким смотрят на упрямого пациента, и кивнула. Спорить она умела, а ещё лучше умела понимать, когда спор ничего не стоит.

К поместью я пошёл один, отослав обоих по своим делам.

Дорога вела мимо флигеля, где отлёживался после боя Данила, и через окно я разглядел у его кровати Фому с перевязанным предплечьем.

Холод над лесом стоял чистый, октябрьский, от которого дыхание становится видимым даже в полдень. По дороге я разобрал в голове бумаги на остаток дня.

Донесение блюстителю откладывать дальше было нельзя: теперь под него лёг саратовский протокол с благодарностью. Подавать следовало обе бумаги разом, нападение и Саратов одной связкой, чтобы у читающего сложилась готовая картина с началом и концом. Вопросы задают тому, чья история обрывается на середине, а законченные истории подшивают в дело и забывают.

Оставался у меня и долг поближе, прямо во флигеле. Магу смерти я обещал купель и честный ответ ещё до Саратова. Слово хозяина земли стоит дороже любых бумаг, и тянуть дальше было нельзя: ещё до темноты его поведут к малому ключу под конвоем, и Вениамин получит своё обещанное зрелище. Заплатил этот человек за мою науку честно, показаниями, и расчёт по сделке полагался ему сполна.

Думал я по дороге и о том, что война моя за минувшую неделю переменилась целиком. Ещё месяц назад я считал врагов поштучно: Часовщик со своим договором, Норов со своими покупками на аукционах. Теперь ростовщик рассыпался песком в собственном зале, а вместо него на моей земле лежала причина всей этой войны и пила мою воду. Школа придёт за ним.

На половине пути к дому я обернулся. Захотелось посмотреть на результат своих трудов. Посмотреть не только на проблемы, но и на что-то хорошее.

Санаторий выглядывал из-за осенних деревьев тёмными крышами корпусов, и по дорожкам между ними уже прогуливались первые пациенты. Я смотрел на него, и счёт в голове сложился сам собой. Меньше года я в этом теле, а дело стоит на ногах и работает.

Даже два дела. Поскольку торговля травами даёт ровный доход от сезона к сезону. Всё было бы совсем хорошо, если бы на эту землю не претендовала тайная школа, у которой я до сих пор не знаю ни имени, ни числа людей, ни адреса.

В сенях на плечо мне спрыгнули сверху, с вешалки, и вцепились в сукно всеми лапами разом.

— Ты что, гимнастику тренируешь? — не удержался я.

— Белка обязана быть гибкой для сбора орехов, — с достоинством отозвался Пушок у меня в голове. — Кстати, ты обещал запас на зиму.

— Я