Рассказы - Тэд Уильямс Страница 2

было еще несколько постоянных посетителей, в том числе поэт и случайный мошенник по имени Том Регин (хотя большинство знавших его сказали бы, что поэзия была делом случайным, а мошенничество — его полным призванием) и джеллонка по имени Дорас, о чьих добродетелях самое лестное, что можно сказать, — это то, что она не слишком торговалась о цене. Дорас, которая время от времени водила компанию с пузатым и громогласным Регином, когда тот был трезв, в этот вечер привела с собой незнакомца — темноволосого, бледного мужчину, которого представила как Джона Соммерля или Саммерли (я видел, как это имя пишут на разный манер), сказав, что он моряк. Сам Соммерль говорил мало.

Как я уже сказал, я мало что помню о той ночи странного или предосудительного. В какой-то момент Том Регин — которому, как мне показалось, не понравилось, что Дорас проводит время с другим мужчиной, хотя прямо он этого не сказал, — продекламировал стишок о человеке, который ложится в постель с эльфийской принцессой, а утром просыпается и обнаруживает, что сумеречное племя его околдовал, а его спутница — свинья. Соммерль почему-то оскорбился этим глупым стишком и пригрозил Регину кинжалом, хотя самого ножа так и не достал. Вмешался хозяин таверны Арвальд, и только слезные мольбы Дорас удержали его от того, чтобы сию же минуту не вышвырнуть Джона Соммерля из «Минта».

Трое в капюшонах, насколько я мог видеть, не проявили к этой ссоре никакого интереса.

Позже вечером, пока я был занят работой помощника и не видел, что произошло, Соммерль и женщина Дорас почему-то повздорили, и Соммерль покинул «Квиллер Минт». Он не вернулся, по крайней мере пока таверна была открыта.

Когда в храме Тригона прозвонил колокол и настал час закрытия, джеллонка и Том Регин, казалось, примирились. Она ласкала его лицо и любовно теребила его бороду, пока он читал ей какой-то вирш, на этот раз историю о женщинах, отдающих свои сердца эльфийским принцам. Поскольку он, похоже, сравнивал себя с таким бессмертным и магическим любовником, я подумал, что он несколько переоценивает себя — Регин был не самым представительным из мужчин. В любом случае, это был последний раз, когда я его видел. Арвальд велел присутствующим допить свои кружки. Он еще не запер двери, и несколько посетителей все еще оставались в таверне, когда он отправил меня спать. Это было первое, что показалось мне странным в тот вечер, поскольку обычно Арвальд держал меня за работой до тех пор, пока каждая кружка не была вымыта, а каждая скамья и стол не протерты.

Я проснулся посреди ночи от женского крика. Мои ноздри мгновенно наполнились едким запахом дыма. Спотыкаясь о других обитателей нашей общей комнаты, которые просыпались медленнее меня, я добрался до лестницы и начал спускаться. Между первым и вторым этажом я почти налетел на темную фигуру. Это была женщина Дорас, с растрепанными волосами и в сбившейся одежде; она выглядела так, словно ее только что вытащили из постели, хотя вопрос, спала ли она при этом, оставался открытым.

— Где мой Риггин? — спросила она; из-за ее джеллонского акцента мне было трудно разобрать слова. — Мой Риг, куда он делся?

Я протиснулся мимо нее и спустился в таверну. Огонь горел не в камине, а на соломенном полу в противоположной стороне главного зала. Рядом с этим новым пламенем, но не в самом огне, лежала темная фигура. Я наклонился и увидел поэта Регина: лоб его был вдавлен внутрь, как разбитая яичная скорлупа, а из носа и рта текла кровь. Он лежал возле одного из деревянных потолочных столбов зала. Полагаю, если бы он бежал через комнату, не глядя куда несется, он мог бы удариться о столб достаточно сильно, чтобы проломить себе череп. Не уверен, что верю в это, но не могу сказать, что это невозможно.

В любом случае, времени на раздумья у меня не было. Огонь уже распространялся по соломе, и еще мгновение — и я оказался бы окружен и зажат пламенем. Я попытался потащить труп поэта с собой, хотя знал, что он уже мертв, но он был слишком тяжел. Следует помнить, что в то время я был всего лишь юнцом, а Регин, должно быть, весил почти вдвое больше меня.

Тогда я выбежал из таверны и промчался через постоялый двор, крича и зовя Арвальда, вопя, что в доме пожар, пожар! Вскоре коридоры и лестничный пролет заполнились растерянными постояльцами и посетителями таверны — по-видимому, Арвальд разрешил игру в карты в своих личных покоях после закрытия главного зала. Я видел, как Арвальд пытался призвать на помощь некоторых из снующих картежников, чтобы сбегать к лагуне и наполнить ведра водой, но в дыму, криках и темноте, освещаемой лишь пляшущим пламенем, никто не обращал на него внимания. Один человек погиб в давке у парадной двери — его затоптали так, что сломанные ребра пронзили сердце, — а еще несколько получили переломы конечностей и другие травмы, пытаясь выбраться наружу. Поскольку огонь распространялся стремительно, некоторым пришлось выпрыгивать с верхних этажей прямо в нечистоты Скрипучей Аллеи. Я верю, что только милость Зории и Хонноса, покровителя путников, спасла остальных от гибели внутри таверны.

Но многие другие погибли, когда огонь перекинулся на соседние крыши и на многоквартирные дома на Оловянной улице, где в каждом трех- или четырехэтажном доме жили сотни людей. В общей сложности в страшном пожаре «Квиллер Минт» погибло более двух дюжин человек, и еще сотни лишились крова. Пожарище уничтожило бы гораздо большую часть города, если бы распространение огня не было заблокировано с двух сторон лагуной Скиммеров, а с одной стороны — самой городской стеной.

Как я уже говорил, в событиях того вечера было мало странного, но много странного случилось после.

Арвальд, владелец таверны, исчез через несколько дней после пожара. Одни говорили, что в Южном Пределе его больше ничего не удерживало, кроме дорогостоящего и бессмысленного разбора завалов, и потому он вернулся на Вуттские острова; другие предполагали, что его совесть была не совсем чиста. Зачем ему было поджигать собственную таверну — этого убедительно не объяснили даже те, кто настаивал на его виновности.

Когда тело Тома Регина извлекли из пепла, это были лишь черные кости и обугленное мясо, так что никакие мои слова ничего бы не изменили, поэтому я никому не рассказал о том, в каком виде я его нашел. Я был молод и не жаждал, чтобы око властей упало на меня в столь