Пятьдесят одна история - Лорд Дансени Страница 2

О Сфинкс, если ты предашь нам Время, мы покроем поцелуями твое накрашенное лицо.

И все-таки я боюсь, что Время, корчась в смертных муках, схватит на ощупь землю и луну, а последним рывком уничтожит род человеческий.

Курица

Ласточки, усыпав частокол фермы, тревожно щебетали, болтая друг с другом о разных разностях, но думали они только лишь о лете и о юге, ибо надвигалась осень; они ждали северного ветра.

И настал день, когда они улетели. И целый день все говорили только о ласточках и о юге.

– Пожалуй, на следующий год я тоже полечу на юг, – сказала курица.

Прошел год. Снова прилетели ласточки и, когда лето минуло, снова расселись на изгороди; а весь курятник обсуждал отлет курицы.

И вот однажды утром задул северный ветер. Ласточки взлетели все вдруг, и наполнились ветром их крылья; и пришла к ним сила, и чудесное древнее знание, и вера, что крепче людской. И высокий этот полет унес их далеко от дыма наших городов, от обжитых коньков крыш; и наконец под ними раскинулось огромное неприютное море. Держась седых морских течений, летели они к югу, гонимые ветром; летели сквозь пышные полосы тумана и видели старые острова, поднимавшие над туманом головы; видели медленные блуждания сбившихся с курса кораблей; и ныряльщиков – искателей жемчуга, и земли, охваченные войной. И вот их глазам открылись знакомые очертания вершин – то были горы, к которым они стремились; и они спустились в южную долину, а там было лето – то дремлющее, то поющее песню.

– Кажется, подул тот ветер, какой нужно, – сказала курица, растопырила крылья и, размахивая крыльями, помчалась с птичьего двора, добежала до дороги и по ней добралась до сада.

А вечером вернулась, задыхаясь от волнения и усталости.

И рассказывала всему птичьему двору, как летала на юг до самого шоссе и видела мощный поток машин, и долетела до полей, где растет картофель, и видела жнивье, и жилища людей; а в конце дороги нашла сад: в нем были розы – прекрасные розы! – и сам садовник там был, в подтяжках.

– Чрезвычайно интересно, – восхитился курятник. – А какие замечательные описания!

И кончилась зима, минули самые горькие месяцы; наступила новая весна, и снова прилетели ласточки.

– Мы были на юге, – сказали они, – в долинах за морем.

Но курятник никак не мог согласиться, что на юге есть море.

– Послушайте лучше нашу курицу.

Ветер и туман

– А ну, дорогу нам! – восклицал Северный Ветер, пролетая над морем с поручением от старца-Зимы.

Тут завидел он, что впереди над волнами стелется серый безмолвный туман.

– Дорогу нам! – приказал Северный Ветер. – Дорогу, о никчемный туман, я ведь полководец старца-Зимы в его вековой войне с кораблями. Я внезапно сокрушаю их всей своей мощью или швыряю в них громадные плавучие айсберги. Пока ты ползком преодолеваешь милю-другую, я пересекаю океан из конца в конец. Плач разносится по побережьям, ежели повстречался я с кораблями. Я гоню их на скалы и кормлю несытое море. Где появляюсь я, корабли склоняются пред владыкой нашим Зимой.

Ничего не сказал туман в ответ на надменную похвальбу Северного Ветра. Он медленно всколыхнулся и уполз с моря, и поднялся вверх по длинным долинам, и залег среди холмов; и вот настала ночь, и все замерло, и в тишине послышалось невнятное бормотание тумана. И слышал я, как туман пересказывает про себя злодейскую повесть о своей страшной добыче. «Сто пятнадцать галеонов старой Испании, караван судов, что вышел из Тира[6], восемь рыболовецких флотилий и девяносто линейных кораблей, двенадцать фрегатов, вооруженных карронадами[7], триста восемьдесят семь речных судов, сорок два торговых корабля, груженных пряностями, четыре квинквиремы, десять трирем[8], тридцать яхт, двадцать один современный броненосец, девять тысяч флагманов…» – бормотал он, мерзко хихикая. И вскочил я, и бежал от этой тлетворной скверны.

Строители плотов

Все мы, люди пишущие, напоминаем матросов, спешно вяжущих плоты на обреченном корабле.

Когда, ослабнув под бременем лет, мы канем в вечность со всем, что в нас было, наши мысли, как затерянные плотики, закачаются на волнах моря Забвения. На них – лишь наши имена да фраза-другая; редко что-нибудь еще.

Те, чья профессия – писать на злобу дня, похожи на матросов, что вяжут плоты, только чтобы согреть руки, только чтобы отвлечься от мыслей о полной своей обреченности; их плотики развалятся раньше, чем корабль пойдет ко дну.

Смотрите – вокруг нас мерцает море Забвения, его спокойствие смертоносней, чем буря. Сколь мало волнуют его наши лодчонки. В его глубинах, как громадный кит, плывет Время; и, как кит, кормится мелочью – обрывками мелодий, безыскусными песенками давних золотистых вечеров, но вот повернется – и, подобно киту, опрокидывает огромные корабли.

Смотрите – вот лениво плывут обломки Вавилона, а вот – то, что некогда было Ниневией[9]; их цари и царицы уже в глубине, под грузом веков, что скрыли громаду пропитанного влагой Тира и окутали темнотой и мраком Персеполь[10].

Другие же… На дне моря, усыпанном венками, я смутно различаю очертания затонувших кораблей.

Все наши корабли непригодны к плаванию изначально.

А плотик, что сделал Гомер для Елены, – плывет.

Рабочий

Верх лесов, в которых стоял огромный дом, рухнул, и вместе с лесами упал рабочий. Я увидел, что, падая, он пытается вырезать ножом на лесах свое имя. Время у него было – падать предстояло почти триста футов. И у меня все не шел из головы этот его бессмысленный жест – ведь не только сам он через три секунды разобьется в лепешку, но и стойка лесов, на которой он нацарапает, сколько успеет, букв своего имени, через месяц-другой непременно пойдет на дрова.

Я пошел домой – нужно было заняться работой. Но весь вечер мне не давали серьезно работать мысли о безрассудстве этого человека.

А поздно ночью – я еще работал – сквозь стену вплыл призрак рабочего и, смеясь, повис надо мной.

Я не слышал его смеха – лишь собственный голос, когда заговорил; но видел нечто расплывчато-серое, трясущееся от хохота.

Я спросил, над чем он смеется; тогда заговорил и призрак.

– Я смеюсь над тобой: ты сидишь и работаешь, – сказал он.

– Почему же, – спросил я, – ты смеешься над серьезной работой?

– Э-э, твоя прекрасная жизнь