Сила Немногих - Джеймс Айлингтон Страница 176

Моя кожа горит. Кажется, она слезает слой за слоем, и из-за мутной грязи, в которой я несусь, я не могу проверить, что это не так. Моё тело ударяется о стенку трубы, и я непроизвольно глотаю мерзкую жидкость — внутренности вспыхивают новым огнём. Как можно дольше я держу глаза закрытыми, но в конце концов понимаю, что нужно посмотреть — есть ли шанс остановиться, найти воздух. Кислотная агония ползёт по глазным яблокам. Я едва различаю достаточно, чтобы понять: узкий, вымытый водой тоннель, по которому я скольжу, не даст мне спасительного кармана воздуха.

Но пути назад из этого кошмара нет. Не вернуться. Я крепко прижимаю руки к бокам, сводю ноги вместе. Превращаю своё тело в стрелу и отдаюсь на волю мерзкого, обжигающего потока.

Я скользю слишком долго. Теряю сознание, на грани обморока. Это была ошибка. Я беспомощен. Меня охватывает паника: раны на руке открылись, и я потерял вживлённые в неё Витаэрии. Именно так это и ощущается. Всё сильнее и сильнее.

Я умираю.

Потом — воздух.

Я барахтался, скользил и слепо цеплялся, пытаясь остановиться, пока меня рвало и кашель сотрясал тело — ядовитая жидкость извергалась из лёгких. Зрение было размытым, мутным и неясным, но я различал свет. Я бросился к нему. Там был выступ. Мои ногти скребли по его гладкой поверхности, пока вода продолжала тащить меня слишком быстро. Достаточно кислой слизи стёрлось с моих рук, и мне удалось нащупать опору — узкая труба, кажется, — ровно столько, чтобы вытащить себя наружу, откатившись от потока в приступах плача и кашля.

Я яростно тёр глаза — это было больно, но не больнее, чем оставить их в покое. Рука задела что-то мокрое, мягкое и тёплое; я отдёрнулся, но ещё не мог разглядеть что. Оно никак не отреагировало на моё прикосновение. Дышать стало чуть легче. Голова прояснилась. Боль всё ещё была, но теперь она ушла на задний план, уже не такая острая, как постепенно отступающая паника.

Зрение медленно возвращалось. Я сжал руку, нащупал бугорки Витаэрии — они были на месте. Кожа под жжением оставалась целой. Без единого повреждения.

Наконец, после того что казалось минутами, пока я моргал, смывая оставшуюся грязь с глаз, я снова мог видеть. Я стоял на коленях у края узкого канала, вырубленного в каменном полу.

Я поднял глаза, встал и медленно повернулся — дыхание снова перехватило.

Я находился в комнате, настолько большой, что не видел её конца ни в одном направлении, кроме стены с отверстиями, откуда вытекала вода. Мой канал был не единственным; поток за потоком тёк в своих полуцилиндрических желобах, каждый второй окрашен в болезненно-зелёный цвет. Промежуточные светились мягким белым светом и несли лишь тонкие струйки воды. Вместе они давали тусклейший свет, едва достигавший низко нависшего потолка, неприятно близкого — от силы полфута над головой.

И ровно достаточно, чтобы обрисовать силуэты поверженных, дёргающихся тел.

Их были сотни. Или больше. Расположены между каналами на слегка приподнятых плитах, отдалённо напоминавших те, что в Номархе, только здесь без светящихся краёв. Мужчины и женщины, сотрясаемые постоянными конвульсиями и дрожью. Лишь незначительными. Своего рода дрожащее подёргивание, недостаточное, чтобы сдвинуть их в сторону. Они образовывали тёмное море безмолвной, извивающейся, трепещущей плоти.

Из каналов поднимались каменные трубы. Изгибались вверх и над телами.

В зияющие раны в их животах, пригвождая их на месте.

Я просто стоял там — растерянный, отвращённый и взволнованный одновременно. Гадал, не обман ли это яда, что тёк через меня, хотя и знал, что нет. Я шагнул ближе, нерешительно. Они были одеты как в Номархе, но здесь полотно оказалось потрёпанным, с обтрёпанными, крошащимися краями. На всех были ошейники — теперь я видел отчётливо. Вереницы маленьких тонких каменных дисков у горла.

В тусклом свете на каждом круге виднелось едва различимое изображение скарабея.

Я уставился на ближайшее тело, в оцепенении, затем коснулся трубы, за которую держался, выбираясь из канала. Она задрожала под моими пальцами. По ней мчалась ядовитая вода. Я присел и увидел другую трубу, выходившую из основания стола, под содрогающимся телом на нём.

Тонкая ровная струйка прозрачной жидкости вытекала из неё в белосветящийся канал.

Прежде чем я успел осмыслить увиденное, вдали мелькнуло косое движение — едва различимое, но выше уровня столов; я упал на колени, укрывшись за ближайшим дёргающимся трупом. Думаю, меня не заметили. Не при таком постоянном движении вокруг.

Меня передёрнуло, пока я выглядывал из-за своего жуткого укрытия. Силуэт женщины бродил между рядами столов, осматривая каждый содрогающийся труп, целиком поглощённый работой. Чёрная, потрёпанная одежда, а также её идеально повторяющиеся движения и неотступное сосредоточение выдавали в ней Надзирательницу — пусть и одетую значительно беднее всех, кого мне доводилось видеть. Никаких признаков того, что она заметила моё присутствие или что-то необычное. Сомневаюсь, что ей вообще велели смотреть. Где бы ни находилось это место, непрошеных гостей здесь, должно быть, почти не бывает.

Надзирательница подходила ближе, двигаясь влево от меня; я понемногу смещался вправо, держа между нами достаточно тел, затем вперёд, занимая позицию у неё за спиной. Она ни разу не обернулась, пока я подкрадывался.

Двадцать футов. Выхода отсюда я не видел, но он должен был быть — какой-то путь вниз, которым сюда доставляли этих иунктий. Десять футов. Два.

Я схватил её за руку. — Стой спокойно и не делай никаких необычных донесений. Если ты находишься в связи с другими иунктиями, продолжай её как ни в чём не бывало, будто здесь ничего не произошло и ты занимаешься своей работой. — Голос вышел хриплым, едва слышным шёпотом — огонь от токсинов в лёгких не утих.

Надзирательница замерла на месте.

Я отпустил её руку, болезненно поморщившись — вода, ещё оставшаяся на моей ладони, оставила на её коже красный, мокнущий отпечаток. — Теперь отвечай на мои вопросы — полно и правдиво. Что это за место? — Голос дрожал.

— Комната очистки.

— Что это значит? — Желчь подступала к горлу. Я знал ответ. И всё равно должен был это услышать.

— Загрязнённая вода поступает сюда. Здесь её очищают, затем перенаправляют в городские колодцы.

О, Вэк, нет. — Очищают?

— Внутренним способом. Это единственный известный метод удаления наиболее тяжёлых токсинов.

Я промолчал, глядя на ближайший труп, подёргивающийся на столе. Я пил