Дети воздуха и боли - Анастасия Бэйланд Страница 10

Байцзин должен быть с ними. Это его долг – как принца, пусть даже бывшего, и как избранного. Он не может покинуть поле боя, даже если сам будет на грани, потому что подданные надеются на него. На его защиту.

На мгновение мелькает глупая, ненужная мысль: а как же та самка-шэцзин, Вэйянь? Она ведь даже не умеет толком сражаться, ее клан никогда не…

Он едва не пропускает удар очередного монстра, нацелившегося прямо в горло. Успевает ударить мечом, отбрасывая его в сторону. Байцзин вынослив, его тренировали лучшие из лучших, но он уже потерял счет времени, сколько они сражаются. Взмах клинком. Еще взмах. Отрубить голову, пронзить сердце. Только так, никак иначе. Не думать, не анализировать, не давать волю сожалениям. Не смотреть, как земля пропитывается кровью, как тело чудовища извивается в предсмертных конвульсиях.

Не. Смотреть.

Раненый воин хрипит рядом, на его губах кровавая пена. Его товарищ тяжело дышит и с трудом держит оружие в дрожащих руках. Они совсем молоды – может быть, одного возраста с Байцзином или чуть старше. Возможно, даже никогда не участвовали прежде в таких сражениях и не представляли толком, на что именно их отправляют. Как и он сам.

– Посторонись! – вдруг звонко слышится сверху.

Цинъюй камнем пикирует на землю и приземляется рядом с Байцзином, почти задев его плечом, растрепанная и серьезная. Она перебрасывает оба клинка в левую руку и пальцами правой выписывает в воздухе сложную, сияющую красным печать, которой Байцзин прежде никогда не видел. Воздух вокруг Цинъюй пышет жаром, царапает пересохшее горло и заставляет слезиться глаза. Байцзин кашляет, смаргивает жгучую влагу.

С ладони Цинъюй взмывают огненные бабочки. Сквозь слезы кажется, что они расплываются, видятся искрами, окруженными радужным ореолом. Слишком яркие. На мгновение Байцзину кажется, что он ослеп – или потерял сознание, – но смутное, мимолетное прикосновение полурасправленных крыльев Цинъюй к его собственным, из-за того что она стоит слишком близко, возвращает в реальность. Байцзин делает быстрый маленький шаг в сторону.

Монстры, как завороженные, останавливаются. Бабочки кружатся над ними, выписывают сложные кульбиты, собираются в кучу, а чудовища, рыча, хрипя и хлюпая, вдруг тянутся за ними, ползут, шагают, перебирая разлагающимися конечностями и поскальзываясь в своих же крови и внутренностях. Это зрелище настолько ошеломляющее и странное, что звон клинков стихает: все, кто бился, замирают на месте, словно пораженные ударом грома. И Байцзин в их числе.

– Чего стоите?! – восклицает Цинъюй. – Бейте, пока можете! Иллюзия не вечная! – и, повернувшись к Байцзину, интересуется более мягко: – Бывшее высочество Байцзин, вы как? Не ранены?

Байцзин качает головой: не ранен, просто вымотан. Цинъюй слегка улыбается и выдыхает – кажется, облегченно. Взмах, тихий хлопок крыльев – и вот спустя всего несколько мяо она уже снова пикирует на монстров сверху вниз. Клинки мелькают серебристыми росчерками настолько быстро, что за ними едва возможно уследить. Когда жар исчезает, прохладный воздух бьет по лицу особенно сильно. Байцзин резко вдыхает, прочищая голову.

И с новыми силами бросается вперед.

К тому моменту, как бабочки опадают на землю огненными искрами, воинам удается наконец перебить всех монстров. Земля липкая и скользкая, вонь гниющей плоти перехватывает горло. Байцзин с трудом борется с тошнотой, сглатывает кисло-горькую желчь, почти подступившую спазмом к самому корню языка. Кого-то из молодых воинов, в отличие от него, все же скручивает рвотой. Байцзин, поморщившись, отворачивается.

Цинъюй кажется поразительно спокойной. Ее босые стопы и подол юбки испачканы черно-бурым, но она будто не обращает внимания. Замерев на ветке ближайшего крупного дерева, Цинъюй принимается очищать клинки и вдруг довольно, совершенно не соответствующе ситуации усмехается. Проследив за ее взглядом, Байцзин понимает, что смотрит она на Чжуанцзяня, крайне потрепанного битвой. У него даже порван рукав верхних одежд – но крови нет, значит, когти твари задели только ткань.

Он хорошо сражался, Байцзин успел заметить. Смело, порывисто, самоотверженно, со знанием дела. Каким бы отвратительным ни было его поведение, воин из него прекрасный. Избранный, должно быть, тоже.

Не то что Байцзин.

У Цинъюй растрепались волосы, пояс ханьфу опять развязался. Закончив чистить клинки, она перетягивает его небрежно, не заботясь об аккуратности узла. В стороне юную самку-шэцзина успокаивает кто-то из воинов – она плачет в голос, практически навзрыд, закрывая лицо ладонями. Пятого избранного нигде не видно, и у Байцзина нет ни сил, ни желания выглядывать его в толпе. Обратиться монстром он в любом случае не сможет. Серебряная кровь защищает от этого.

Раненых кладут на носилки. У некоторых уже начинаются конвульсии, и потемневшая кровь сочится из всех семи цицяо[12] – у того воина, которого не сумел защитить Байцзин, тоже. Их не донесут. А если донесут, то меняться они начнут, скорее всего, прямо в лазарете. И вместо того, чтобы спасти, их придется добить.

Он не хочет об этом думать.

Абсолютно не хочет.

Один из бывших наставников мимолетно, словно опасаясь наказания за прикосновение к избранному, похлопывает Байцзина по плечу. И смотрит нечитаемо, безэмоционально – в глубине зрачков выгоревшая пустошь. Байцзин талисманом очищает меч, убирает в ножны и подрагивающими руками плотнее запахивает верхний слой цзяньсю, неожиданно ощущая острый, пронзительный холод по всему телу.

На него только сейчас накатывают все эмоции, которые он старательно подавлял во время боя, и он слепнет, глохнет, теряется в них, как в бушующей воде, маленький и совершенно беспомощный. Сердцебиение гулко отдает в виски. Он убивал монстров собственными руками. Он позволил тем, кто сражался с ним бок о бок, пострадать. Байцзина захлестывает, сковывает бессильным ужасом от осознания, он застывает, невидяще глядя в одну точку перед собой, и не может пошевелиться.

Байцзин думал, что готов, хотя бы относительно. Но это оказалось не так.

Неужели дальше… будет только хуже?

– Вы в порядке? – спрашивает Цинъюй, незаметно оказавшаяся рядом.

Байцзин молча, заторможенно кивает, по кусочкам пытаясь вернуть себя в реальность. Его мутит и колотит дрожью, он с трудом заставляет себя сохранять спину прямой, а выражение лица невозмутимым. Цинъюй, кажется, замечает, что на самом деле он далеко не в порядке. И возражает осторожно:

– Вы весь дрожите. Точно не ранены? Я была лекарем в своем клане, могу осмотреть вас и обработать раны, если нужно.

Ему стыдно признавать собственную слабость, признавать, что его, несущего в теле серебряную кровь, пошатнуло сражение, чего не должно было быть, особенно – отчего-то – перед ней, искусно сражавшейся и практически спасшей ему