Пробуждение Оракула - Катерина Пламенная Страница 5

«Он выглядит... сурово», — осторожно, подбирая слова, сказала тогда Анна, чувствуя, как по телу пробегают мурашки — не от восторга, а от легкой тревоги.

«Зато надежно! — парировала Ира с непоколебимым энтузиазмом. — Этот не подведет. Не предаст. Не променяет на какую-то Ольгу с правильной фамилией. У них там, в армии, понятия о чести еще не отменили. Договорились? Завтра, восемь вечера, «Па-де-Шу»? Я забронирую столик!»

И Анна, пойманная врасплох собственным недавним порывом и настойчивостью подруги, сдалась. Словно плывя по течению, она дала согласие, все еще находясь под гипнозом того странного умиротворения, что подарила ей встреча с призраком прошлого.

И вот этот «завтра» настал. Анна сидела за столиком в уютном, слегка претенциозном кафе «Па-де-Шу», сжимая в пальцах стебель бокала с просекко, и чувствовала себя не просто дурой, а актрисой, играющей в чужой и неинтересной ей пьесе. Интерьер с бархатными банкетками, медными акцентами и приглушенным джазом казался ей чужим и ненужным. Прошло уже сорок минут. Максима не было. Он не звонил, не писал. Ничего.

Ожидание, сначала наполненное нервным любопытством и даже слабым, едва тлеющим огоньком надежды, сменилось раздражением, затем — унизительным, едким стыдом, а под конец — знакомой, ледяной пустотой, в которую так комфортно было возвращаться. Конечно. Так ей и надо. Подумать, что один случайный, пусть и эмоционально заряженный, разговор с бывшим, один мимолетный порыв «начать новую жизнь», отправленное Ире сообщение — могут что-то изменить. Вселенная, казалось, ясно и недвусмысленно давала ей понять на своем безжалостном языке: ее удел — одиночество и те яркие, предательские сны, что были в сотни раз реальнее и желаннее, чем вся ее серая, бесцветная жизнь.

«Ладно, хватит, — резко, почти с ненавистью к самой себе, сказала она мысленно, отодвигая тяжелый стул. — Никто не умер. Просто очередной урок. Не пытайся быть как все. Не пытайся обмануть собственную природу. Ты — та, кому снятся несбыточные сны, а не живет в грубой реальности».

Она расплатилась за свой остывший, недопитый чай и почти полный бокал, натянула пальто и вышла на улицу. Настроение было ниже плинтуса, в самой его глубине, где копилась вековая пыль и паутина. Изначальный, наивный план — посидеть в кафе, возможно, выпить бокал вина для храбрости, а потом на такси домой — рухнул вместе с ее кратковременной, дурацкой верой в лучшее. Решила сэкономить и пройти пару остановок пешком до метро. Город встретил ее колючим, порывистым ветром и начавшейся метелью, которая, казалось, только и ждала этого момента, чтобы обрушить на нее всю свою мощь. Крупные, пушистые, на первый взгляд безобидные хлопья снега кружились в желтоватом свете фонарей, но, долетая до земли, тут же превращались в холодную, мокрую кашу, ложась на асфальт плотным, быстро намокающим и предательски скользким ковром.

Анна закуталась глубже в шарф, подняла воротник, но ледяные иглы ветра все равно находили лазейки, чтобы впиться в кожу. Она зашагала быстрее, почти бежала, подгоняемая не только холодом, но и желанием поскорее оказаться в стенах своей квартиры, спрятаться от этого враждебного мира. Мысли путались, возвращаясь к Артему, к его жалкому, потерянному виду в той кофейне, к его словам «я запутался». Как же она сама запуталась! Позволила старой, почти затянувшейся ране вновь вскрыться и кровоточить, позволила надежде, этой коварной и злобной обманщице, вновь зашевелиться в ее душе, чтобы потом снова бросить на произвол судьбы.

Она свернула в более тихий, плохо освещенный переулок, желая сократить путь. Это была роковая ошибка. Фонари здесь горели через один, и длинные участки тротуара тонули во мраке и слепящей, белой пелене. Снег заметал следы с невероятной скоростью. Она шла, уткнув взгляд в землю, стараясь ступать на еще не раскатанные участки тротуара, и не заметила, как ее изящные, красивые, но абсолютно не приспособленные к гололеду и снежной каше полусапожки на скользкой подошве поехали по скрытой под снегом корке льда. Нога подкосилась, она с криком, коротким, испуганным и беспомощным, полетела вперед, неуклюже и тщетно выставляя руки.

Падение было относительно мягким из-за снега, но отчаянным и унизительным. Она приземлилась на колени и ладони. Боль, острая, жгучая и унизительная, пронзила запястье левой руки. Снег забился за воротник, в рукава, прилип к ресницам. Она сидела на холодном, мокром асфальте, вся промокшая, перемазанная, растерянная и до глупости, до слез несчастная, и чувствовала, как по ее щекам, горячим от стыда и обиды, текут слезы — от боли, от досады, от полного, тотального, окончательного краха этого дня, этой надежды, этой пародии на новую жизнь.

В этот самый момент, словно материализовавшись из самой гущи белой пелены метели, позади нее возникли фары. Не слепящие, а приглушенные, как бы осторожные. Большой, темный, мощный внедорожник, похожий на танк, медленно, почти бесшумно подкатил к обочине и остановился в паре метров от нее. Анна инстинктивно съежилась, сердце заколотилось от новой, свежей порции адреналина, смешанного со страхом. Дверь водителя открылась, и на улицу вышел человек. Высокий, очень широкоплечий, в темной, практичной куртке без капюшона, без шарфа, словно холод был ему нипочем.

Она не сразу разглядела его лица, заслоненного метелью и тенью, но его силуэт, его манера держаться — прямой, негнущейся спиной, уверенной походкой — показались ей до боли знакомыми. С той самой фотографии. Тот самый Максим.

Он подошел не бегом, не суетясь, но и не медля. Его движения были точными, выверенными и экономичными, словно каждое из них было частью давно отработанного алгоритма. — Анна? — произнес он, оказавшись рядом. Голос был низким, глуховатым, без единой нотки паники, извинения или подобострастия. Просто констатация факта.

Она могла только кивнуть, с трудом сдерживая новые, предательские рыдания. Стыд достиг космических, вселенских масштабов. Он не просто увидел ее опозоренной, он застал ее в самой жалкой, унизительной позиции — сидящей в сугробе, в слезах, перемазанной снегом, как брошенная кукла. Это было в тысячу раз хуже, чем просто не прийти на свидание.

Он не стал задавать глупых, риторических вопросов вроде «Вы в порядке?» или «Что случилось?». Ситуация была очевидна. Он просто присел на корточки перед ней, его лицо оказалось на одном уровне с ее лицом. Это был не жест снисхождения, а движение тактичное, позволяющее им говорить на равных, не возвышаясь над ней. При свете фар и отсветах снега она наконец разглядела его. Те самые жесткие, резкие черты, что были на фото, но вживую они не казались такими уж пугающими или отталкивающими. Они были просто... серьезными.