Пробуждение Оракула - Катерина Пламенная Страница 36

Он сказал ей правду. Но не всю. Самую удобную для нее и самую безопасную для него часть правды. Он не сказал, что уже почти полгода тайно саботирует приказы Орлова. Что он стирает или смягчает самые опасные отчеты о ее растущей активности. Что он анонимными, шифрованными каналами предупреждал Елену и Светлану о приближающихся плановых проверках. Он не сказал, что его любовь к ней давно перестала быть частью задания. Она стала его проклятием и его единственным спасением, светом в том кромешном аду, в котором он жил.

Но он не мог ей этого сказать. Никогда. Потому что если она узнает, что у него есть слабость, что он не безупречный солдат, она попытается надавить на эту слабость, использовать ее. А это приведет к мгновенной катастрофе. Орлов, с его паутинной сетью слежки, не потерпит и тени предательства. Он должен был оставаться для нее монстром. Ее тюремщиком. Ее главной угрозой. Это была единственная роль, которая могла уберечь их всех от немедленного уничтожения. Пока. Пока он искал выход из тупика, в который сам же и загнал себя.

В спальне Анна утирала слезы. Ее тело била мелкая дрожь, но отчаяние постепенно начало сменяться новой, холодной, кристальной яростью. Он признался. Во всем. Прямо, без экивоков. Теперь она знала наверняка. Не было никаких сомнений, никаких «а вдруг», никакой призрачной надежды на его искренность.

Она подошла к окну и посмотрела на серое, низкое, давящее небо. Где-то там, в этом городе, был Артем, сломленный, но сказавший ей горькую правду. Где-то там были Елена и Светлана, ее сестры по дару и по несчастью, ее единственные союзники. И где-то там, в старом арбатском переулке, была «Лавка Судьбы» — ее единственный шанс не на спасение, а на сопротивление.

Она достала свой старый, «чистый» телефон, купленный за наличные и не привязанный к ней, и отправила Светлане заранее оговоренное сообщение: «Нужна встреча. Срочно. Все раскрылось. Стены рухнули».

Ответ пришел почти мгновенно, будто ее ждали: «Знаю. Чувствую. От тебя идет черная нить, перетянутая в узел. Будь готова. За тобой заедут через час. Говорим с Еленой и Алисой. План «Буря» в действии. Держись, сестра».

Анна выключила телефон, вынула батарейку и спрятала его на дно сумки. План «Буря». Их крайняя, отчаянная мера на случай полного провала и раскрытия. Полная мобилизация всех сил и ресурсов. Они знали, знали с самого начала, что этот день может наступить.

Она начала быстро, почти автоматически собирать тревожную сумку, приготовленную неделю назад. Только самое необходимое для себя и Егорки. Документы, паспорта, заграничные паспорта, которые она тайком оформила полгода назад. Все наличные, что были. Смену теплой одежды. Аптечку. Она должна была действовать быстро. Она должна была забрать сына из садика до того, как Максим или кто-то из его людей успеет отдать приказ его изолировать.

Война была объявлена. Тихая, подпольная, но война. И Анна больше не была беззащичным объектом наблюдения. Она была Сиреной. И она была готова петь свою собственную, яростную песню. Песню мести и освобождения. И пусть корабли ее врагов разобьются о скалы ее воли.

Глава 11. План «Буря»

Час. Всего один час. Шестьдесят минут, которые отделяли ее от края пропасти, от точки невозврата. Это слово — «невозврат» — отдавалось в сознании Анны металлическим, зловещим звоном. Она металась по спальне, ее движения были резкими, отрывистыми, лишенными всякой грации. Она сгребла в большую спортивную сумку паспорта, свое и Егоркино свидетельство о рождении, свою старую, добрую заначку — несколько тысяч долларов и евро, аккуратно перевязанных резинками, которые она по старой, до-максимовской привычке независимой женщины хранила на самый черный день. Что ж, этот день настал, и он был чернее сажи.

Она слышала, как Максим перемещается по гостиной. Его шаги были не нервными, как у нее, а тяжелыми, мерными, как шаги часового на посту. Он не пытался войти, не стучал, не умолял открыть. Он просто ждал. Но чего? Пока она выйдет с повинной головой и сдастся? Пока приедет подкрепление, чтобы взять ее тепленькой, прямо здесь, в ее же доме?

Мысли неслись вихрем, сталкиваясь и разбиваясь друг о друга. План «Буря». Всего два слова, которые Светлана сбросила в сообщении. «Будь готова». Что это значило на практике? Они заедут за ней. На какой машине? Как они будут прорываться через плотное кольцо наблюдения, которое, она была уверена, уже сомкнулось вокруг их дома? Максим, даже если он сейчас и испытывал какие-то угрызения, не позволит ей просто так уйти. Он силен, решителен, он — идеальный продукт системы, агент «Вулкан». А она... она была всего лишь «объектом». Оракулом, который только-только начинал учиться управлять своим даром, как капризным и опасным диким зверем.

Отчаяние, холодное и липкое, снова попыталось поднять голову, сжать ей горло. Но она с силой, почти физически, отбросила его. Нет. Она не одна. Это была ее новая главная мантра. У нее есть сестры. Елена с ее яростной кистью. Светлана с ее всевидящими нитями. Алиса с ее стальными нервами и связями. И у нее есть ее собственная, выстраданная, кристаллизовавшаяся ярость. А ярость, как она недавно поняла, — это тоже сила. Сила, которая может сжечь страх дотла.

Она подошла к двери, прислушалась, затаив дыхание. Шаги в гостиной стихли. Воцаренная тишина показалась ей еще более зловещей. Где он? У телефона? Вызывает своего подчиненного Виктора? Или, что страшнее, самого Орлова?

Она осторожно, беззвучно приоткрыла дверь. Гостиная была пуста. Яркий, холодный свет зимнего дня лился из окна, освещая привычный, уютный интерьер, который теперь казался ей чужой, тщательно обставленной декорацией. Кухня тоже была пуста. Сердце у нее упало куда-то в ботинки. Кабинет. Дверь в его святая святых была приоткрыта, и оттуда лилась узкая полоска света. Она, как тень, подкралась и заглянула в щель.

Максим сидел за своим строгим, минималистичным столом. Он не говорил по телефону. Он не лихорадочно уничтожал документы. Он просто сидел, откинувшись на спинку кресла, и уставился в одну точку на стене, сжимая в одной руке свой служебный, защищенный телефон. Его лицо было серым, осунувшимся, на нем лежала печать такой глубокой усталости и внутренней борьбы, что она отшатнулась. Он выглядел... сломленным. Таким она его