Стажер Зеркального сыска - Юлия Борисовна Гладкая Страница 3

А какие пьесы он писал? Это был интересный человек, существо, полное мужества, мудрости, понимания, юмора и сурового гранита неприступного характера. Это был человек, который видел, знал и пережил столько ужасов жизни, сколько может вместить в себя жизнь одного человека. Это был человек, познавший всю кровь, пот, страдания, неудачи, радости, надежды, дикие, огромные и мучительные волнения Америки во всем ее невыразимом уродстве, во всей ее неописуемой красоте, во всей ее дикости, суровости, бесплодности, сладости, запустении и изобилии, – это был человек, который в своем иссохшем теле старой мумии хранил живое вещество жизни во всей его страстной оболочке – живое вещество, из которого можно было бы создать сотню живых книг или пьес. Это был человек, который был верен своей юношеской мечте и теперь, на шестидесятом году жизни, пришел сюда, среди этих молодых людей, чтобы осуществить свою собственную мечту юности – написать пьесы, которые он хотел написать в молодости. И какие же пьесы он написал?

Увы! Старый Сет сделал именно то, что задумал, он прекрасно исполнил свое желание – и, по трагической иронии судьбы, его неудача заключалась именно в этом. Пьесы, которые он создавал с поразительной и плодовитой легкостью – («Три дня достаточно, чтобы написать пьесу», – говорил старик своим кислым голосом. «Вы, ребята, которые пишут пьесу год, меня просто мучаете. Если вы не можете написать пьесу за неделю, то вы ничего не можете написать, пьеса никуда не годится»). – Эти пьесы были именно теми пьесами, которые он мечтал написать в юности, и в этом был их непоправимый недостаток.

Ведь пьесы Сета – такие аккуратные, живые, бойкие, ловко сделанные – были бы хорошими пьесами и в коммерческом смысле, если бы он делал их лет на двадцать раньше. Он писал пьесы, в которых путались дети в родильном отделении большой больницы, в которых ребенок богача попадал в семью маленького бакалейщика, а ребенок бакалейщика становился наследником огромного состояния, со всеми роскошествами и гарантиями богатства. И к окончательному разрешению этой запутанной схемы, к встрече этих разрозненных детей и их растерянных родителей он подводит с мастерством усложнения, с замыслом сюжета, с ловкостью, поражающей воображение. Его персонажи – все известные театральные типажи: жестко говорящая медсестра, сентиментальная продавщица, циничный репортер и так далее – были хорошо продуманы, чтобы соответствовать своим целям, их реплики были своевременны, метки и ловки. Он с поразительным успехом овладел формулой старого типа «хорошо сделанной» пьесы. Вот только тип этот был мертв: интерес публики к таким пьесам пропал еще двадцать лет назад.

И вот человек, живой человек, с удивительным мастерством пишет мертвые пьесы для мертвого театра и для публики, которой не существует.

– Чехов! Ибсен! – кисло ныл старый Сет, пренебрежительно отводя пергаментную руку и презрительно кривя горький рот на лице старой мумии. – Вы, ребята, меня утомляете своим поклонением им! – ныл он в адрес утонченных молодых темпераментов из класса профессора Хэтчера. – Эти ребята не могут написать пьесу! Возьмите Чехова, сейчас же! – ныл Сет. – Этот парень в жизни не написал ни одной настоящей пьесы! Он никогда не знал, как писать пьесы! Он не смог бы написать пьесу, даже если бы попытался! Он так и не выучил правила написания пьесы! – Вот этот «Вишневый сад», – ныл старый Сет с кислой усмешкой, – этот «Вишневый сад», которым вы, ребята, все время восторгаетесь! Это не пьеса! – возмущенно воскликнул он. – С чего ты взял, что это пьеса? Я только на днях пытался ее прочитать, – прохрипел он, – и там нет ничего, что могло бы вас заинтересовать! В ней нет сюжета! В ней нет сюжета! Нет напряжения! Ничего не происходит. Все, что там есть, – это куча людей, которые только и делают, что болтают. Вы никогда ничего не добьетесь, – презрительно сказал Сет. – А если послушать ваши восторги, то можно подумать, что это отличная пьеса.

– А что же вы тогда называете великой пьесой, если «Вишневый сад» таковой не является? – едко сказал один из молодых людей. – Кто написал великие пьесы, о которых вы говорите?

– А что, Джордж М. Кохан написал несколько, – мгновенно заскулил Сет. – Вот кто. Эвери Хопвуд написал несколько отличных пьес. У нас в стране было много парней, которые писали великие пьесы. Если бы они приехали из России, ты бы поклонился им, – с горечью сказал он. – Но только потому, что они приехали из этой страны, они никуда не годятся!

В отношении класса к старому Сету Флинту можно было увидеть основную фальшь их отношения к окружающей жизни. Ведь перед ними был человек – каковы бы ни были его недостатки как драматурга, – проживший среди них несравненно более богатую, разнообразную, опасную и насыщенную событиями жизнь; сам он был гораздо интереснее всех пьес, которые они писали, и как драматурги они должны были признать и понять его качество. Но они ничего этого не видели. Ибо их отношение к жизни и к таким людям, как старый Сет Флинт, не было понимающим. Не было даже горячего негодования – того негодования, которое является одной из динамических сил в жизни художника. Скорее, это было высокомерное презрение и насмешка.

Они чувствовали себя «выше» старого Сета и большинства других людей в мире, и именно поэтому они были в классе профессора Хэтчера. О Сете они говорили:

– Он и впрямь какой-то не такой, как все, ему здесь не место. Интересно, зачем он пришел?

И они слушали рассказ об одной из последних ошибок хорошего вкуса Сета с выражением изумленного неверия, с тоном ошеломленной недоверчивости, которые входили в моду в то время среди элегантных молодых людей.

– Нет, правда!.. Но он никогда не говорил этого на самом деле… Вы не можете это иметь в виду.

– О, но я уверяю вас, он говорил!

–… В это просто невозможно поверить!.. Я не могу поверить, что он такой плохой.

– О, но он такой! Это невероятно, я знаю, но вы даже не представляете, на что он способен. – И так далее.

И все же старина Сет Флинт был крайне необходим в этом классе: его горький и неприкрытый язык доставлял профессору Хэтчеру немало мучительных минут, но он был полезен – о, он был полезен, особенно когда пьеса