Стажер Зеркального сыска - Юлия Борисовна Гладкая Страница 14

(людьми, которые никогда там не были и не знают языка), что происходит в России (людьми, которые были или не были там десять дней и не знают языка), что происходит в Джорджии или в Калифорнии, среди пайщиков Арканзаса или угольщиков Западной Виржинии, что происходит на Тихоокеанском побережье, в пыльных чашах Запада, в мельничных городах Новой Англии, в негритянских поселениях Юга, в умах, сердцах и жизнях рабочих, во всем страдающем уме, сердце и душе человека – Все они подаются вам дымящимися порциями, все они разложены по прилавкам в аккуратных упаковках, все они даются вам, впихиваются в ваше горло, проникают в ваши ползунки, насильно вскармливаются в вас в том духе сладкого милосердия, благожелательного понимания, божественного беспристрастия и либеральной сладкой разумности, которые характеризуют более воспаленные и холерические высказывания священника-иезуита. О них пишут, кричат, догматизируют, бьют и бьют по голове все эти замечательные всезнайки, которые, благодаря простому процессу изучения ничего, никуда не ходя, не видя, не зная, не понимая никого и ничего, кроме того, что они хотят видеть, понимать и знать, имеют божественную привилегию вдалбливать вам, бедным невеждам, которыми вы являетесь, которые потеют и мечутся вместе с простым стадом и которые не знают ничего, кроме того, что знаете вы, что вы платите свои деньги, но у вас нет выбора, кроме как принять или оставить то, что дают вам эксперты. И если вы берете это, то почему бы вам не оставить и это, ведь это фундаментальное правило экспертизы – брать только то, что может предложить выбранный вами эксперт. Если же вы примете какую-нибудь из 957 других разновидностей папирос, которыми пичкают его коллеги-медики, то, в духе сладостного христианского милосердия, да проклянет Господь вашу душу в аду за то, что вы такой безродный и беспутный буржуа, каким вы являетесь; Теперь – большой палец вниз, яд в суп, и хороший быстрый удар ниже пояса, выколотый глаз, несколько тысяч ударов ножом в спину и все прочие тонкие уловки честной игры и спортивного мастерства, в которых упражняются спасители искусства, политики и экономики мира, улучшения и совершенствования своих ближних.

За свою жизнь я знал сотни таких людей. Как и все. Немногие из них, я думаю, действительно грозны. Мало кто из них даже опасен. Некоторые, конечно, вполне безобидны и забавны. К этому классу я бы отнес спортивных газетчиков.

В «Нью-Йорк Сан» был спортивный писатель, которого звали Джо Вила. Бедняга Джо уже умер. Мне так и не удалось узнать его воочию. Но теперь, когда его нет, я скучаю по нему, как по другу. Джо был экспертом, одним из величайших спортивных экспертов, которые когда-либо были у нас. В течение многих лет я читал его колонки каждый день. Если я хоть раз пропустил его, то должен был почувствовать ноющую пустоту. Он был для меня необходим, как чашка кофе. И если когда-нибудь спортивные колонки – а я был преданным читателем тысяч из них – достигали меньшей глубины имбецильной глупости, большей вершины восторженного идиотизма, то я не знаю, где их можно найти. Высказывания, которые, казалось, горячо срывались с уст мальчика-идиота Вордсворта, произносились с вдохновенным авторитетом, всезнанием убежденности, что было удивительно; страстные споры, которые, при всей их логической последовательности, аргументированности, казались взятыми дословно из более диких пассажей между моржом и плотником, здесь воспроизводились с точностью, которая заставляла задыхаться, с риторическим ударом, который заставлял держаться за веревки. «Если Кид Гетти, – заметил бы Джо, – продемонстрирует ту же форму, что и в поединках с Рокки Бузером, Пьяным Пипграссом и Одноглазым Маглоном, если это злобное право, вызывающее сон, будет действовать с той же убийственной эффективностью, с какой оно отправило на ковер Пита Паппадополоса и Ирландца Дикштейна, то, скорее всего, завтра вечером он вернется победителем из схватки с Циклоном МакГилликадди. С другой стороны, если Макгилликадди удастся достаточно часто и сильно приземляться тем самым быстрым левым хуком, который выводил из строя таких гладиаторов, как Прыгун Джо Дубински и Торнадо Тейт, ему может быть присуждено решение еще до того, как бой пройдет запланированным маршрутом».

Я читала его и глотала, а потом облизывала губы, чтобы получить еще. В нем было что-то удивительно цельное. В броне логики Джо Вилы не было трещин. Совершенство его разума было абсолютным. Если кто-то один нокаутирует кого-то другого, то победит кто-то один. Если кто-то другой нокаутирует кого-то другого, то победит кто-то другой. Против такой логики не попрешь: Джо Вила прижал вас к ногтю. Оставалось только покорно глотать воздух и заикаться: «Я… я думаю, вы правы, сэр».

Более того, независимо от того, кто выиграл бой, на чьей стороне было решение, уверенность Джо Вилы была непоколебима, его прогнозы в свете ретроспективы были непогрешимы. Если победителем оказывался Кид Гетти, то на следующий день Джо Вила мог рассчитывать на триумфальное подтверждение своей правоты. «Как мы все время говорили так называемым «умникам», – скромно начинал он, – Макгилликадди был всего лишь подставой для Браунсвильского бомбардировщика. В начале второй строфы Гетти навесил свой правый на челюсть Циклона, в результате чего бостонский парень оказался на Квир-стрит на всю оставшуюся часть поединка». Точно так же, если бы Макгилликадди выиграл бой, Джо на следующий день провел бы ироническое расследование. «Мы пытались сказать этим сосункам, но они не слушали, – заметил бы он, – Гетти был просто наглецом для Быка из города Бина. У Малыша нет ничего, кроме удара правой, а, как всем известно, ни один боксер, знающий толк в боксе, никогда не попадет правой».

Джо, кстати, был полон экспертных знаний такого рода. Он постоянно утверждал, что «ни один человек, обученный азам бокса, никогда не сможет попасть правой рукой», и это утверждение всегда вызывало у меня удивление, поскольку я сам был свидетелем нескольких поединков, в которых люди, обученные азам бокса, действительно попадали, и очень сильно попадали правой рукой. Я очень серьезно размышлял над этим утверждением, и чем больше размышлял, тем более странным оно становилось. Почему, размышлял я, если ни один боксер, обученный азам бокса, никогда не сможет получить удар правой рукой – зачем вообще боксеру иметь правую руку? Почему, если правая рука – это такой рудимент, не представляющий абсолютно никакой ценности для хорошо подготовленного боксера, почему бы не ампутировать ее и не избавить себя от необходимости носить ее с собой на ринг? Почему бы, в самом деле, – эта идея развивалась очень блестяще по мере того, как ее многообразные возможности захватывали меня, – почему бы нам не создать расу