Сердце истинного вампира - Северина Мар Страница 12

Они не стали раздеваться – не было настроения, Катаржине лишь нужно было расслабиться после дороги. Она устала и хотела спать. Домак тоже был словно вареный и двигался так, будто превратился в станок на заводе, гоняющий из стороны в сторону поршень.

– Что с тобой не так? – раздраженного выдохнула Катаржина, поправляя смятое шерстяное платье и шерстяные чулки после скудного удовольствия.

Проклятый север! На ней было больше шерсти, чем когда она, обернувшись волком, бегала по лесу. И как в таких условиях оставаться женственной и элегантной?

– У меня скоро родится сын, – после недолгого молчания сказал Домак, опустившись в кресло.

Он так и не снял шинель, только расстегнул. Его волосы были растрепаны, а глаза, словно отлитые из хрусталя, смотрели в пустоту.

Катаржина удивленно посмотрела на него. Она отвлеклась, чтобы поправить смазавшуюся помаду, глядя в зеркало старого лакового трюмо, и забыла, что сама его о чем-то спрашивала.

– Поздравляю. Как назовете? – уточнила она, убирая пальцем осыпавшуюся с глаз тушь.

– Симоном.

– Так себе имя. Не думали взять что-то более мужественное? У меня так хомяка звали.

– Это в честь деда.

– Ну, раз так…

– Судя по тому, как протекает беременность, он тоже простой человек, как и старшие, – добавил Домак почти шепотом.

Катаржина вздохнула. Теперь она могла понять его хмурый вид: ее бы это тоже не обрадовало.

– Знаешь, иногда внутренний зверь просыпается не сразу. Некоторым на это нужно чуть больше времени. Мой, например, спал, пока мне не стукнуло пять. Зато потом пробудился, да еще какой! К тому же Бьянка ведь тоже человек, верно?

– Бланка, – поправил Домак.

– Людской срок краток, – продолжала рассуждать она. – Рано или поздно Бьянка умрет от болезни, или от старости, или ее переедет трамвай. Тут уж как повезет. И тогда ты женишься снова на девушке-оборотне, и она родит тебе новых детей, таких же оборотней, как и ты. Главное – выбрать кого-то одного с тобой вида, иначе будет лотерея: может родиться не волк, но и медведь, рысь, лиса или тигр. Вид всегда передается от кого-то из родителей.

– Бланка моя первая и единственная жена. Других у меня не будет, – тихо сказал Домак. А потом чуть ли не взвыл, скатился с кресла и упал перед ней на колени, так что Катаржина подскочила от неожиданности. – Панде Катаржина, отпустите меня! Пожалуйста!

– Что ты орешь? Никто тебя не держит уже давно. Иди, – раздраженно фыркнула Катаржина.

– Нет, отпустите меня насовсем. Больше не зовите, не целуйте и не обнимайте! Я каждый раз умираю, когда вы это делаете…

Катаржина недовольно на него покосилась. Она вдруг почувствовала, как в ее животе проворачивают раскаленный кинжал. Так всегда бывало, когда ее отвергали.

Впрочем, Домак все равно ей надоел. Пора было найти новое развлечение.

– Слушай сюда, – сказала она, чуть склонившись над дрожащим, вспотевшим под слоями шерстяного сукна полковником. – Я тебя отпущу, обещаю, и ты сможешь дальше влачить свое жалкое, убогое существование. Но сперва ты должен помочь мне найти истинного вампира. А если не найдешь, то придется разделить вашу семейку и сослать на каторгу.

– Но панде Катаржина, ведь его не существует, – прошептал Домак, глядя на нее влажными, распахнутыми, как у младенца, глазами. – Если бы хоть один такой сохранился, то разве он прятался бы где-то сотню лет? Это все лишь пустая трата времени и сил…

Катаржину затопило холодной яростью. Почти потеряв над собой контроль, она позволила челюсти вытянуться, а зубам заостриться. В мутном зеркале она видел, как ее красивое лицо превращается в волчью морду.

По горлу прокатился звериный рык. Она оскалилась, щелкнула зубами, почти схватив его за горло. Домак сжался и упал к ее ногам, как перепуганный ребенок, признавая власть альфы над собой.

Прогнав Домака, Катаржина сходила в душ. Из лейки падали слабые струи воды, пахшие протухшим яйцом. Она кое-как промыла волосы, смыла с кожи пот, духи и касания мужских рук. Сразу стало легче.

Выйдя из ванной, она замотала волосы в тугой тюрбан из полотенца и накинула на плечи тонкий шелковый халат. В халате было зябко – нужно было все-таки взять потолще, из плотной байки. Но как бы она запихала его в чемодан?

В комнате что-то изменилось – это она поняла по запаху, тянущемуся шлейфом от вентиляционной решетки в углу: канализация, подвал и свалка. Катаржина прошлась босыми ногами по ковру. Вторгшееся к ней создание и не думало прятаться. Возле ножек трюмо сидела огромная жирная крыса и натирала лапами морду. Похоже, у нее тоже были банные процедуры.

Поддавшись инстинктам, Катаржина бросилась вперед, но тут же влетела плечом в трюмо и едва его не обвалила. Крыса с писком отскочила в сторону. Забыв, что она взрослая, руководитель Ведомства благоденствия и уважаемый в обществе оборотень, Катаржина носилась за пищащим улепетывающим грызуном так, словно снова была щенком. Это оказалось нелегко, но ей удалось загнать крысу в угол и, схватив за горло, поднять в вытянутой руке.

Крыса визжала, извивалась, дергала лапами, скребла когтями по ее пальцам, силилась изо всех сил ее укусить, понимая, что проиграла и ее дни сочтены. Катаржина сжала пальцы, чувствуя, как под рыжей шерстью, ускоряясь, течет кровь, гонимая неистово бьющимся сердцем. Она хотела сжать пальцы до конца, передавить трахею и сломать мерзкой твари шею, но остановилась, вдруг осознав, что круглое брюхо крысы набито не просто так. Она была беременна, и в ее чреве зрело не меньше десятка крысят, почти готовых появиться на свет.

Катаржина вздохнула. Крыса повисла в ее руке, словно старая тряпка, окончательно сдавшись и перестав бороться за жизнь.

– И что мне теперь с тобой делать? – спросила у нее Катаржина, словно та могла ей ответить.

Разумеется, ей было не впервой убивать. Становясь волком, она легко могла поживиться неосторожным зайцем или кабаном, а порой, собравшись большой стаей вместе с другими оборотнями-волками, шла на добычу покрупнее – лося или матерого оленя. Но одно дело – убить, чтобы съесть, а другое – просто так, из праздной злости. Тем более беременную самку.

Катаржина никогда не считала себя намеренно жестокой. Нет, она могла проявить безжалостность и делала это часто, но почти всегда обосновано. Вспомнилась помощница академика Лебядского, в которую она целилась из револьвера. Ей вдруг стало неловко и даже немного стыдно, но она отогнала от себя глупое чувство. Нет, тогда нельзя было поступить иначе, ведь если бы она не надавила