Пробуждение Оракула - Катерина Пламенная Страница 12

— Хорошо, — сказал он, отпуская ее. — Теперь я могу это сделать.

Он достал из кармана своих штанов маленькую, потертую бархатную коробочку. В ней, на темном бархате, лежало не ослепительное бриллиантовое чудо, а простое, но невероятно элегантное кольцо из матового белого золота с небольшим, но очень глубоким темно-синим сапфиром.

— Это... прабабушкино, — сказал он, с неожиданной бережностью беря ее руку и надевая кольцо на безымянный палец. Оно пришлось ей идеально, впору, словно было сделано именно для нее. — Она прожила с прадедом пятьдесят три года. Пережила с ним войну, эвакуацию, голод. Говорила, что этот камень хранит мир в доме и верность в сердце.

Анна смотрела на сапфир, в котором, как в глубоком ночном небе, переливались отсветы кухонной лампы, и чувствовала, как по ее щеке скатывается тяжелая, круглая слеза. Это было совершеннее, чем любое, самое дорогое бриллиантовое кольцо от Артема. Оно было наполнено историей, смыслом и той самой надежностью, что исходила от самого Максима.

--

Их свадьба была такой же, как и их отношения — тихой, искренней, лишенной показухи и по-настоящему семейной. Они расписались в небольшом, уютном, почти домашнем ЗАГСе в подмосковном городке, куда Максим почему-то знал дорогу. Со стороны Анны были, конечно же, Ира и Сашка. Ира не могла сдержать слез умиления и все время шептала на ухо: «Я же говорила, что он твоя судьба! Настоящий мужчина!». Со стороны Максима присутствовали двое его «друзей по работе», которых он представил как Виктора и Олега. Это были такие же подтянутые, немногословные мужчины с внимательными, все фиксирующими глазами. Они были вежливы, поздравили их коротким, суховатым «Счастливо», но держались обособленно, и Анна поймала себя на мысли, что они скорее наблюдают за происходящим, анализируют, чем искренне празднуют.

Но это мимолетное наблюдение не испортило дня. Потом они все поехали в небольшой загородный домик, который Максим снял на выходные. Была простая, но вкусная еда, которую привезли с собой, шампанское, душевные тосты и заразительный смех Иры. Виктор с Олегом просидели весь вечер в углу, тихо беседуя о чем-то своем, а потом уехали первыми, сославшись на срочные «рабочие моменты».

Поздно ночью, когда гости разъехались и они остались одни в тишине загородного дома, Максим взял ее на руки, как перышко, несмотря на ее смущенные протесты, и отнес в спальню. Их первая брачная ночь не была бурей страстей и диких воплей. Она была медленным, бережным, почти благоговейным исследованием друг друга, полным тихих, шепотом произнесенных слов, нежных, узнающих прикосновений и такой глубокой, почти мистической близости, что Анне порой казалось, будто стираются невидимые границы, и они сливаются в одно целое, в единый организм. Она засыпала, прижавшись ухом к его мощной груди, под мерный, убаюкивающий, как шум океана, стук его сердца.

Они не поехали в традиционное свадебное путешествие. У Максима как раз намечалась «важная и ответственная командировка». Анна даже не расстроилась. Она была настолько счастлива самим фактом их соединения, что не нуждалась в дополнительных атрибутах. Они перевезли ее нехитрые пожитки в его квартиру. Квартира Максима, в которую она попала впервые, поразила ее своим почти монастырским аскетизмом. Минимум мебели, все строго, функционально, никаких безделушек, картин или фотографий. Никаких следов прошлой жизни, как будто он жил здесь, не оставляя следов. Как будто он ждал именно ее, чтобы этот дом, наконец, стал по-настоящему жилым.

Она постепенно, не спеша, начала менять пространство, наполняя его светом, текстурами, своими эскизами на стенах, горшками с живыми цветами на подоконниках. Максим не возражал. Напротив, он с молчаливым, одобрительным интересом наблюдал, как его казарменный, стерильный быт превращается в уютное, теплое гнездышко. Иногда он возвращался домой и приносил ей какой-нибудь подарок — не броский и дорогой, а практичный и нужный. То красивую, дизайнерскую настольную лампу для работы, то набор дорогих профессиональных кистей, которые она сама себе не решалась купить, то просто ее любимый сорт сыра, который она однажды обмолвилась, что любит.

Его работа по-прежнему оставалась для нее загадкой, серой, непроницаемой зоной в их общем пространстве. Он уезжал рано утром, возвращался поздно вечером, иногда его не было по нескольку дней. На ее осторожные вопросы он отвечал уклончиво и лаконично: «учения», «совещания», «проверка объектов». Она научилась не спрашивать лишнего. Его любовь, его ежедневная, подкупающая своей искренностью забота были столь очевидны и весомы, что любые подозрения или ревность казались ей кощунственными по отношению к нему.

Однажды ночью она проснулась от того, что он кричал во сне. Не слова, а гортанные, полные животного ужаса и отчаяния звуки. Он метался по кровати, его тело было напряжено, как струна, лицо искажено гримасой нечеловеческой боли. Она испугалась, осторожно, чтобы не напугать его еще больше, тронула его за плечо.

— Максим? Максим, милый, проснись! Это сон!

Он резко сел, как пружина, его глаза дико блестели в темноте, в них читался ужас и непонимание. Дыхание было частым, прерывистым, как у загнанного зверя. Он смотрел на нее, не видя, не узнавая, потом взгляд прояснился, и в нем появилось бесконечное облегчение. — Анна... — он выдохнул ее имя, и в этом звуке было столько тоски и боли, что у нее сжалось сердце.

— Кошмар? — тихо спросила она, садясь рядом и обнимая его.

Он лишь кивнул, с силой провел рукой по лицу, смахивая невидимый пот. Она притянула его к себе, прижала его голову к своей груди, как ребенка. — Все хорошо, я здесь. Все уже прошло. Все хорошо.

Он обнял ее так сильно, что у нее на мгновение захватило дух, и долго просто сидел так, прижавшись к ней, словно ища в ней спасения и защиты от терзавших его демонов. Больше они об этом не говорили. Но после той ночи она поняла, что за его стальной выдержкой и каменным спокойствием скрываются глубокие, незаживающие раны и демоны, о природе которых она могла только догадываться. И это знание не испугало ее, а наполнило новой, щемящей нежностью и желанием защитить его. Она хотела быть его пристанью, его тихой гаванью, где он мог бы укрыться от тех бурь, что бушевали в его душе.

--

Прошло еще полгода. Их жизнь текла плавно, как полноводная река. Однажды утром Анну скрутила такая адская, внезапная тошнота, что она едва успела добежать до ванной комнаты. Сначала она списала все на несвежий ужин или легкое отравление. Но когда приступы тошноты стали