Никто не умрёт - Александр Сергеевич Пелевин Страница 9

Всё не унималось бешеное сердце в грудной клетке, мелко потряхивало всё тело, преступный холодок ужаса пробирался в самое нутро и обжигал желудок.

В попытках успокоиться он вспомнил, какую песню они слышали совсем недавно, когда ехали по этой дороге перед попаданием дрона, – это был Егор Летов, «Про дурачка».

Начал выстукивать пальцами дробь в такт песне и медленно, одними только губами бубнить:

– Пум, пу-ру-ру-ру-ру-ру-рум, пум, пу-пу-пум…

Потом он прикрыл глаза, но вдруг посреди расплывчатой красноты закрытых век совершенно явственно увидел Хвоста – живого и здорового, но с какими-то неестественно мутными глазами и бледным лицом; он сидел прямо напротив Немирова в «буханке», а из кабины водителя звучала песня «Про дурачка», почти слышимая каким-то внутренним слухом, и Немирову будто бы послышался голос Егора Летова…

Он разлепил глаза и огляделся.

Нет, нет, никакой музыки, это он сам только что бубнил себе под нос и выстукивал пальцами по наколеннику штанов.

«Ходит дурачок», – почти прошелестела вдруг сверху берёзовая листва под порывом ветра.

Немиров встряхнул головой.

Только этого ещё не хватало – уехать кукухой посреди фронта.

Надо держаться, держаться изо всех сил.

«Пум, пу-ру-ру-ру-ру-ру-рум, пум, пу-пу-пум…» – выстукивал знакомую мелодию АТС где-то вдалеке.

– Да твою ж мать! – сказал Немиров вслух, чтобы успокоить себя звуком собственного голоса.

Действительно, подумалось ему, ходит дурачок по лесу, ищет дурачок глупее себя.

Но глупее себя он в этом лесу никого не найдёт.

Да и никакой это не лес. Почему ему вдруг на какие-то доли секунды показалось, что он в самом настоящем огромном берёзовом лесу, среди мшистых корней и густых папоротников, в лесу, пронизанном запахом земли и грибов, как в детстве, когда они долго гуляли с отцом?..

Никакой это не лес, это всего лишь три переломанные берёзки вдоль пыльной дороги. И нет здесь в округе лесов, только линейные посадки, которые раньше высаживали для пользы полей, а теперь за них умирают парни в касках и бронежилетах.

Немиров ударил себя по щеке и сказал, что не время бредить.

Гремела арта, тени деревьев стали длиннее, сам воздух вокруг заблестел золотым закатным оттенком. Солнце садилось.

Липкий пот вдруг обдал холодком спину под камуфляжной кофтой, и Немирову показалось, будто по нему проползло маленькое мерзкое насекомое, и в его сознании оно оказалось железным, с четырьмя лопастями, готовым впиться прямо в его кожу и высосать всю кровь. Он дёрнулся всем телом и понял, что ему померещилось. Просто пот по спине, просто пот…

Он стал вспоминать молитвы.

Никогда в жизни не молился и всегда был страшно далёк от этого.

На ум приходил только «Отче наш».

Начал шевелить губами:

– Отче наш, иже еси на небесех… Как там дальше?.. Да что ж такое?.. Да пребудет имя Твое, да приидет царствие Твое… Да избави нас от лукавого…

Сознание немного прояснилось.

Тут же вспомнилась строчка из песни, которая не покидала его весь последний час: «Не бывает атеистов в окопах под огнём».

Да уж, не бывает.

Вскоре он заметил, что солнце совсем село, небо покрылось красно-фиолетовыми прожилками, а со стороны востока стала надвигаться темнота.

И он увидел, сколько в этой темноте звёзд. Они горели так ярко и висели так низко, будто можно было протянуть руку и набрать их целую горсть, положить в рот, как спелые ягоды, и пережевать, глотая жгучий, светящийся, электрический звёздный сок.

Снова встряхнул головой. Вспомнил, что теперь самое время вылезать из укрытия и бежать – именно бежать, сколько есть сил, сколько можно, – пока в небо не поднимутся ночные «птицы».

– Хватит думать, – сказал он вслух. – Погнали!

Он встал, но тут же почувствовал, как занемели ноги от долгого лежания.

Опёрся на дерево, отдышался, посмотрел на темнеющую дорогу, ведущую в сторону располаги, и пошёл через обочину на грунтовку.

Зачем-то несколько секунд постоял на месте как вкопанный, прислушиваясь к небу, будто говоря: «Ну, „птицы", вот он я, здесь, налетайте».

«Птицы» не налетали. В небе ничего не жужжало – лишь гремела, как всегда, артиллерия, и яркие сполохи врезались ударами в небо на горизонте. Мир впереди начинал расплываться в наползающих сумерках.

Немиров стиснул зубы, сжал кулаки и побежал по краю дороги, ровно и размеренно, глядя только вперёд, стараясь не запыхаться, но всё равно тяжело дыша, и губы его напевали в такт бегу: «Све-ти-ло сол-ныш-ко и ночь-ю и днём…»

Красная конница ушла далеко вперёд, а за ним по пятам скакала смерть.

* * *

– А если хочешь рисовать авангард, тут его полно. Война – это и есть авангард в самом подлинном его понимании.

Хвост продолжал увлечённо фонтанировать монологами, когда они с Немировым и Волковым, разобравшись с баулами, спустились на улицу и пошли прогуляться до бара на бульваре Пушкина, пока есть время до комендантского часа. Они уже успели перейти на «ты», хотя сам Немиров, против своего обыкновения, в этот раз меньше говорил и больше слушал. И, слушая, мотал головой по сторонам и впитывал вечерний заснеженный Донецк с его скудными огнями, редкими машинами и удивительной, ни на что не похожей атмосферой. Чувство новизны не исчезало. Воздух всё ещё казался другим.

Ночью Немиров спал на раскладушке в комнате Хвоста и успел разглядеть его книжный шкаф. Ему сразу стало ясно: персонаж любопытнейший. Александр Дюма на полках соседствовал с биографией Че Гевары из серии «ЖЗЛ», Артуро Перес-Реверте – с советским наставлением по военному делу, современная фантастика – с книгами по истории Первой и Второй мировых войн. «Диалоги» Платона, «Горячий снег» Юрия Бондарева, «Автостопом по Галактике» Дугласа Адамса, «Третья карта» Юлиана Семёнова, «На Калужский большак» Андрея Тихонова, мемуары Георгия Жукова, рассказы Борхеса и самурайский кодекс бусидо – и, зная Хвоста всего несколько часов, Немиров понял, что эти книги не просто стояли на его полке, а зачитаны им ДО дыр.

И, пока они шли по заснеженной улице, Хвост не смолкал:

– Был в Италии, в её не самые подходящие для ностальгии времена, художник-футурист Туллио Крали. Знаешь ведь? Он летал на военных самолётах и зарисовывал это в потрясающих по своей новизне картинах, назвав это «аэроживописью». Вот пример подлинного авангарда, когда новейшая технология войны отображается в искусстве и при этом сама становится искусством. Война не только двигатель прогресса, но и авангард культуры. Кто-нибудь на Большой земле из твоего, Никита Сергеевич, окружения, сказал бы, что я говорю это, потому что очень кровожадный и воспеваю войну. Нет, я не кровожадный и не воспеваю войну. Я говорю это, потому что всё именно