Адмирал Империи – 66 - Дмитрий Николаевич Коровников Страница 8

А вспомнив об императоре, я — это срабатывало теперь безотказно — вспомнил вчерашнее.

Люди Длинного были мародёрами, убийцами и садистами; здесь моей совести зацепиться не за что. Их следовало судить и, вероятнее всего, расстрелять — по приговору, со статьями, с именами, с протоколом. Закон тем и отличается от расправы, что разбирает по одному. Вчера не разбирали. Вчера умерли все: и те, кто резал и жёг на захваченных судах, и те, кто в это время стоял вахту у реакторов и о художествах товарищей знал понаслышке. Приказ отдал ребёнок и ребёнок же смотрел, не отворачиваясь, как его выполняют.

Хранителем закона в Империи считается император. Вчера хранитель обошёлся без хранимого.

Я присягал Ивану Константиновичу, видя в нём с поправкой на возраст, но без малейшего преувеличения — идеального государя: ум, выдержка, чувство долга, которого хватило бы на троих взрослых. Служить такому до конца жизни казалось не жертвой, а привилегией. Вчера в этой формуле появилась сноска, набранная мелким шрифтом. Впервые с момента присяги я позволил себе вопрос, которого присяга не предусматривает: так ли безупречен правитель, которому я поклялся? И что делать с клятвой, если однажды ответ окажется длиннее слова «да»?

Ответа у меня не было. Были коробка, ангар в конце коридора и обещание, которое нельзя забрать обратно.

Ангар встретил меня гулом, запахом озона и тремя десятками космопехотинцев у шаттлов. Кузьма Кузьмич Дорохов обладал талантом, не отражённым ни в одном личном деле: он умел ждать так, что ожидание выглядело боевым построением. Приказ Жилы о сборах он получил менее пятнадцати минут назад, а его отряд уже стоял с вещами, в полной выкладке и с видом людей, отбывающих в отпуск с повышенным денежным довольствием.

Это были те самые ребята с «Одинокого». Практически все. Ветеранов ни с кем не спутаешь: у пополнения новые ботинки и старательные лица, у этих — ровно наоборот. Увидев меня, строй нарушил дисциплину единственным доступным ему способом — заулыбался. Я и не заметил, как заулыбался в ответ — впервые за это утро.

— Господин контр-адмирал, — Дорохов козырнул и повёл подбородком в сторону шаттлов. — Сводный отряд к погрузке готов. Куда летим, не спрашиваю.

— Здравствуй, Кузьма Кузьмич. Не боитесь лететь вслепую?

— С вами летал и не такое, Александр Иванович. — Он понизил голос до громкости, которую слышала от силы половина ангара: — И вот что скажу, только не серчайте. Таисию Константиновну мы любим и уважаем, командир она от Бога. А только Дорохов присягал не линкору, а вам. Спасибо, что не оставили при чужом хозяйстве.

— Оставишь вас, — сказал я. — Вы бы через неделю шаттл угнали и догнали меня своим ходом.

— Через неделю? — Дорохов задумался с видом человека, производящего честный расчёт. — Обижаете, Александр Иванович. К среде.

Правофланговой стояла старший сержант Полина Яценко — веснушки в боевом порядке, новенькие лычки сияют так, что ими можно подавать сигналы соседним кораблям. Когда-то я снял её, перепуганную девчонку, с османского линкора «Абдул Кадир» — в самом начале войны с АСР, когда мы ещё считали ту кампанию большой. Теперь передо мной стоял один из лучших командиров штурмовых групп, каких мне доводилось видеть, и я поймал себя на том, что горжусь ею совершенно по-отцовски.

— Старший сержант Яценко. Поздравляю. Растёте быстрее, чем я успеваю подписывать представления.

— Стараюсь, господин контр-адмирал, — веснушки дрогнули, выдав улыбку, которой не положено быть в строю. — Не для того вы меня с «Абдул Кадира» вытаскивали, чтобы я в ефрейторах засиделась.

— Засидишься тут, — вполголоса сказал кто-то из строя, и улыбка мгновенно сменилась лицом командира штурмовой группы. Строй затих сам, без команды. Порядок в подразделении Яценко наводился быстрее, чем успевал нарушиться.

Дальше строй предъявил мне парочку, при виде которой любой трибунал предпочёл бы взять самоотвод. Иван Небаба — здоровяк, чьё рукопожатие страховые компании внесли бы в список стихийных бедствий, — и Бритва: худой, жилистый, с биографией, первую половину которой принято называть «до известных событий».

— Господин контр-адмирал! — пророкотал Небаба. — Разрешите поднести коробочку?

— Не разрешаю.

— Правильно, — одобрил Бритва. — Мне вот тоже никто коробок не доверяет. А ведь я по специальности как раз по чужим коробкам.

— По бывшей специальности, — уточнил я.

— По бывшей, — легко согласился Бритва. — Теперь всё то же самое, но с уважением и под присягой. Документы на груз, кстати, спрашивать не буду. Между своими это лишнее.

— А что в коробке, Александр Иванович? — Небаба сдвинул брови с усилием, слышным на соседней палубе. — Если не военная тайна.

— Военная, — сказал я. — Две книги и компас.

— Компас? — Небаба задумался основательно, как делал всё. — Это которым север ищут? Так в космосе же…

— В космосе, Ваня, север там, куда начальство прикажет, — ответила за меня Полина. — Учи матчасть.

— Работает, — заверил я Небабу. — Вопрос только, куда показывает.

— Отставить философию, — вмешался Дорохов тоном, каким гасят пожары. — По машинам!

Три десятка ветеранов втянулись в шаттлы быстро и без суеты — так, как делают всё люди с плохими воспоминаниями о медлительности. Я поднялся по аппарели последним, устроил коробку на коленях, двигатели заработали, отрезав гул ангара. Дорохов вошёл следом, окинул салон взглядом пастуха, пересчитывающего стадо, и уселся напротив, всем своим видом сообщая, что вопросов у него нет, а если появятся — он их задаст лет через пять.

Шаттл качнуло, палуба отпустила нас, и «Афина» осталась позади — вся, целиком, вместе с мостиком и всем, что на нём было сказано. Я не стал смотреть, как линкор уменьшается в иллюминаторе: эта сцена красива в исполнении ровно один раз, и свой раз я уже истратил на «Одинокий».

Глава 6

Крейсер «2525» носил вместо имени номер, словно имя у него конфисковали за долги.

Двадцать минут перелёта я посвятил прикладной арифметике. Считалось легко. У Хромцовой — дивизия: поредевшая, сводная, собранная из уцелевших вымпелов, но дивизия, со штабом и знаменем. У Зиминой — 17-я «линейная» дивизия. У Пегова и Гревса, с которыми я пересекался реже, чем следовало бы, тоже по дивизии. У контр-адмирала Василькова, главного военного советника его императорского величества, — коробка с личными вещами и взвод