Фантастика 2026-172 - Юрий Лермонтович Шиляев Страница 7

В снег были воткнуты лыжи. Я когда-то ходил на таких. Широкие, подбитые мехом росомахи, в них пройти по любому снегу на раз, и при стрельбе назад не скользят из-за отдачи. Единственное неудобство — для меня, по крайней мере — на них ходят без палок.

— Мужики, вы мне хоть одного ирода живьем привезите, — зычно, перекрикивая собачий лай, гаркнул урядник. — Допросить надо!

— Ты с нами, Платон? — крикнул в ответ кто-то из охотников.

— Василий, с меня в лесу толку мало, только тормозить вас буду, — Платон Иванович спустился с крыльца, хлопнул по плечу одного охотника, другого, пожал руки еще нескольким.

— Ну с Богом, с Богом, — и он перекрестил их.

Всего охотников было шестеро. Но если бы сейчас делали ставки, я бы поставил на них. Беглые каторжники и ссыльные в лесу против сибиряков, с детства промышлявших охотой, долго не продержатся. Выследят и загонят, как диких зверей.

— А если по тракту на Гурьевск, не скрываясь, пошли? На лошадях, верхами? — задал вопрос Макарка, который вертелся тут же.

— Ты ж сам гонца отправил, телеграфируют из Сорокино, оттуда дальше. В Гурьевске их наверняка уже ждут. Горную стражу поднимут.

Я вслед за Никифором и его сыном прошел мимо группы охотников. Мы вышли на главную деревенскую улицу. Дома по обе стороны, в основном справные, зажиточные.

— Батя, а что за горбуны, на которых охотники идут? — спросил Клим, как только мы немного отошли от собравшихся у съезжей избы людей.

— Здесь беглых каторжан хитниками зовут. Они в банды сбиваются и на дорогах да и в селах, какие поменьше, бесчинствуют. А горбунами — это местные так их окрестили. Они с мешками за спиной обычно ходят. Все, что есть, с собой несут, — объяснил сын Никифор. — А мешок тот на горб похож. Здесь, на Алтае, да и вообще в Сибири, как ведь принято? Если человек один идет, или не один даже, но по доброму, к хозяевам с поклоном, то и накормят, и напоят, и обогреют. Всем, чем могут — помогут. А эти супостаты, которые бесчинствуют, тут их как зверье дикое отстреливают. Люди здесь суровые, а начальство далеко и его мало…

Я поскользнулся и Клим тут же подхватил меня, не дав упасть на мерзлую, накатанную дорогу.

— Держись за руку, малец, — сказал он, по-доброму улыбнувшись.

— Я сам, — ответил ему.

— Ветер-то какой, злющий, — Клим передернул плечами. — И тулуп не спасает. Малец, иди на руки, поди задрог? Так-то я тебя хоть чутка тулупом прикрою.

— Мне не холодно, — ответил Климу и удивился, поняв, что это действительно так.

— И ветер тебя не дерет? — не унимался парень.

— Хиус здесь обычное дело, — я пожал плечами.

— Что за хиус? — уточнил Клим.

— Хиус — так в Сибири называют северный ветер, часто не очень сильный, но продирающий до костей, — ответил парню.

И тут же подумал, что целый день, с самого утра в рубахе и шали из козьего пуха, которую мне выделила вот совсем недавно Наталья Николаевна, а чувствую себя вполне комфортно. Только сейчас, когда подул хиус, начал немного зябнуть.

Наконец, Никифор остановился и помахал рукой.

Тут же открылась калитка в высоком заборе, и навстречу вышел парень, лет на пять постарше Клима, но глядя на него, не перепутаешь, кто чей родственник.

— Батя, уж думал не дождемся вас, — сказал он. — Баньку уж третий раз подтапливаю.

— Да, погреться бы не мешало, — вздохнул Никифор и прошел за сыном во двор.

Я огляделся. Возле забора коновязь и колода для воды. Тут же колодезный сруб. От сараев, где была и конюшня, доносилось ржание.

Изба Никифора, которую купил для него старший сын, оказалась крепким крестовым домом. В Сибири такие дома называли круглыми. Четыре комнаты крестом вокруг печи, большие, просторные сени.

Никифор с сыновьями прошли к конюшне, дальше заглянули в курятник, потом Никифор проверил сеновал и другие хозяйственные постройки. Я следовал за ними.

Когда шли к сеням мимо конюшни и сараев, услышал тявканье. Подбежал, открыл тяжелую воротину, подумав, что раньше бы такую пинком распахнул, а теперь еле сдвинул с места, и забежал внутрь. Сани стояли ближе к выходу. За ними телега. Никифор, видно, не бедный мужик, если может позволить себе такой «гараж».

В санях, все так же на моей шубейке, лежал щенок. Увидев меня, он подскочил, запрыгал, маленький серый хвостик завертелся пропеллером.

— А х ты, бедолага, — я поднял его, прижал к груди, другой рукой подхватил шубейку.

Когда вышел из сарая, сразу наткнулся на Настю.

— Вот ты где! — воскликнула девчонка. — А тятенька тебя потерял. Можно поглажу?

Я кивнул.

— Хороший какой, прямо как шарик пушистый, — заворковала она над щенком. — А серенький, как волчок!

— Пусть будет Волчком, — я улыбнулся. — Хорошее имя.

— Пошли, там будка есть. Мы-то собакой еще не обзавелись, пустая пока, — она юркнула в сарай и вышла оттуда с охапкой соломы с саней.

Прошел за девочкой. Она сунула в будку сено, положил щенка, отдал ему половинку сушки, припрятанную в кармане. Уже хотел подняться, но оперся ладонью на шубейку, которую перед этим бросил на снег. Ощутил под рукой что-то твердое.

— Ты иди, Настя, я еще до отхожего места сбегаю, — сказал девочке.

— Не заблудись смотри, — прыснула она. — Там за сараями нужник.

И убежала, мотнув подолом цветастого сарафана.

Я быстро и методично проверил карманы шубейки, прощупал полы. Действительно, что-то зашито в подклад. Но сейчас распороть нечем. Ладно, оставлю здесь. Вряд ли ее уже можно привести в порядок: один рукав оторван, спина тоже в рваных дырах. Но в мороз хоть какая-то одежа. Потом заберу.

Сунул шубейку в будку, сверху устроил щенка. Тот рыкнул, не выпуская из зубов огрызок сушки.

Вряд ли кто-то полезет в собачью конуру специально. Сейчас нести в дом, где хозяйничает Марфа с ее загребущими руками, что бы там ни было в шубейке спрятано, совсем не стоит.

Прошел к сеням — большие, просторные. Скорее всего, в теплое время их используют как летнюю кухню. Тут стояли два длинных стола, лавка, дальше лари для зерна. У дальней стене на железном крюке, вбитом в потолок, висел кусок