Начерно - Е.Л. Зенгрим Страница 7

– Ах, как это на тебя похоже, дорогой! – Дева звонко смеется, закидывая ногу на ногу. – Ты никогда не придавал значения нашим рандеву. Обидно!

Я поднимаю руку и щелкаю пальцами. Меж ними появляется сигарета.

– Ты забываешься, Цепь. Ты здесь не гость, и у нас не свиданка двух подростков с потными ладошками.

Дева печально вздыхает и развеивается алым дымом, чтобы в ту же секунду беззвучно появиться у самого моего лица.

– Ах, ты чудовищно неисправим. – Когда она машет головой, бронзовые кудри рассыпаются по плечам, таким хрупким, что должны трещать под тяжестью груди. – Дай помогу.

Она прикладывается губами к концу сигареты, томно прикрывает веки – и бумага начинает тлеть. Цепь игриво прыскает, и я вспоминаю, какая у нее нечеловечески идеальная улыбка. Становится немного жаль, что я знаю ее так хорошо.

– Благодарности не жди, бес. – Затягиваюсь и выдыхаю горечь прямо в эти безупречные зубы. Она не закашливается, но в глазах ее рубиновый пожар.

– И все-таки ты чудовищный невежа! – Снова растворяется в клубах. Секунда, и бронза волос проливается на золото кресла. – Бес, Цепь, снова бес, потом опять Цепь! Разве это так тяготит тебя – обращаться ко мне по имени?

– По какому еще имени? – Стряхиваю пепел, но тот просто пропадает в воздухе. – Ты про ту кличку, что дал тебе барон Надав? Его табор и сейчас плюется, вспоминая о тебе.

– Не делай вид, что не понимаешь!

– Там было что-то вроде… – ухмыляюсь, – Багровая Курва?

– Не это!

– Или словцо потяжелее? Может, Шельма?

– Перестань.

– А-а-а, точно… Красная Блудня.

Она обозленно шипит, выгибается в кресле кошкой, готовой к прыжку. Моя сигарета взрывается снопом искр, но пальцы не обжигает – как, впрочем, и не расслабляла до этого.

– Мое. Имя. Шенна. – Будь у нее хвост, он бы хлестал сейчас из стороны в сторону.

– Думаешь, мне есть до него дело? Как беса ни назови, котенком он не станет.

– Ты просто… – она царапает видавший виды бархат, – чудовищен.

На самом деле меня давно уже не беспокоит ее прошлое. Ни то, как она по десертной ложке выела психику слабоумной Надавской дочери, ни то, как перегрызла половину его спящих таборян. Наших бойцов она тоже искалечила, притом немало, ну и что с того? Дела таборов далеко позади, как и сами они с их ходячими твердынями. А мы остались. Не сказать, что оба в восторге от нашей связи. Цепь бы с наслаждением умылась моей кровью и вернулась к старым бесчинствам, а я… А я не откажусь от пары лет молчания с ее стороны, чтобы не выслушивать дурацкие женские капризы каждый пятый сон.

Однако в этом и заключается вся суть запечатывания: никто не владеет положением. Просто один чуть больше хозяин, а другой – пленник.

– Эй. – Она изучает ногти, лежа в кресле, изо всех сил разыгрывает безразличие, но мы-то знакомы давно. – Можешь проваливать, раз так не желаешь быть со мной вежлив. Твое мужланское тело начинает отходить.

– И правда. – Чуть машинально не сказал ей спасибо.

Что? Машинально? Когда это я был машинально учтивым? Последний раз ты был учтив с той, кого поклялся отыскать. Отыскать, наказать и приволочь обратно. Но сейчас-то с тобой что, дружище? Только не говори, что привязался и к ней, Бруг.

Привязанности делают тебя слабым, а высокие чувства ставят рамки. Жить на кратких эмоциях, двигаться порывами – вот твое! Без разбора ломать всё подряд, забивая на тонкие материи, – вот что легко. Тебе могло бы быть легко, однако вот незадача – ты привязался к другой! Размяк! Всего разочек ошибся, и теперь волочишься за ней, как собачонка с тоскливыми зенками.

Но ты не какая-то шавка, а ищейка. Ищейка идет по следу. Наказывает непослушных и покоряет непокорных. Привязываться – все равно что обвешаться цепями, а делать цепью Цепь – и вовсе какая-то вульгарщина. Сердце у тебя одно, Бруг, и второго предательства оно не переживет.

– Если вдруг занятно узнать, – она прерывает молчание так вовремя, будто читает мои мысли, – то твоя поломанная шкурка собрала зрителей.

Хотя… Цепь ведь мне дорога. Не настолько, чтобы потакать ее капризам, конечно. Но зачем отвергать единственное разумное существо, чьи мысли волнуешь?

– Возьму на заметку, – отвечаю сухо.

– Так уж и быть, придержу для тебя одного. – Она выдавливает из себя зевок. – Но лишь потому, что обитание здесь – чудовищно однообразное занятие.

В моей голове возникает бодрящее покалывание, как если бы рядом ударила молния. Двойственное ощущение: я вроде хочу наружу, но вместе с тем и нет.

– До встречи…

Стоит добавить «Шенна». Точно, скажу «Шенна». Пора сказать…

– Увидимся, Цепь.

* * *

Слово «перевертыш» вызывает у люда разные ассоциации. К востоку от Бехровии, где кончаются горы и начинается Империя, оно сродни ругательству. Прямые, как самострельные болты, центварцы считают всё непредсказуемое злом. Бесы, перевертыши и даже чужеземные божества – всё едино и призвано поколебать веру в прогресс и императора. И никого не волнует, что того никто не видел. Не имеющий лица или даже имени, он постоянен и правит уже больше века. Его надежность, верят центварцы, и есть главное.

Забавно будет, окажись он одержимым, как я.

На Западе человечество чуть более… романтично. Там считают, что перевертыши давно вымерли сами или же им помогли лозунги Комитета. Но в легендах они живы. В байках их рядят в балахоны ведьм и еретиков, еще чаще – пихают по пещерам и заставляют красть девственниц, пока какой-нибудь особенно отважный рысарь не выпотрошит фламбергом[4]… Перевертыша, не девственницу – к тем-то у рысарей особый подход.

Но самый популярный сюжет – про княжича с Предгорий, что проклят бесом. Днем он красавец, каких поискать, – ну вылитый я, – а ночью воет зверем. И вот он спасает республиканскую красотку и сам становится преданным кумом Республики… Ну и счастливый конец: все рады, упиваются кавой, выкуривают по папиросе и славят Комитет.

Больше всего бесит, как мало в таких байках говорят о самом «перевертывании». Чудовищно мало, сказала бы Цепь. Если повезет, пояснят: мол, лоб покрылся шерстью, или даже добавят, как горят глаза в ночи. Но утром ужасное отродье Эфира – всё тот же княжич с багряными губками и ровно подстриженными ногтями, как у самой дорогой шельмы. И абсолютный предел беспорядка – сверкающий локон, выбившийся из-под венца.

А ты, поднимая опухшие веки, упираешь взгляд в